— Я согласна, — кивнула она. — Убивать, пока кто-то не убьёт меня. И не сбегать от вас.

Самый говорливый взвыл от радости, босс как-то по-отечески довольно улыбнулся, а очкарик, взяв маску двумя пальцами, большим и указательным, мягко снял её и впервые заговорил:

— Добро пожаловать в команду.

* * *

Над подвалом оказался просторный дом — на первом этаже гостиная с огромным телевизором, большая кухня. А на втором этаже комнатки, расположенные справа и слева от коридора, от этого дом был похож на общежитие. В конце коридора тоже была дверь, она выводила в пристройку, вечерами там горел свет, туда же уносили еду, но Ева никогда не видела, чтобы оттуда кто-то выходил, хотя ванная и туалет были на этаже.

В тот день с неё сняли наручники (подручными средствами, потому что наручники были ещё с той машины, от полицейских), разрешили принять ванную, выдали простую одежду из джинсов и свитера, забыв про нижнее бельё, и тут же забрали в больницу. Вернули в дом только через пять дней, проведённых в новом забытье. Её переделывали, исправляли, и она не возражала и не пыталась бежать. Тот дом, увиденный лишь мельком, когда её забирала машина, стал какой-то очень важной и жирной точкой в её жизни.

Вернули её с забинтованным носом, и уже неясно было — синяки под глазами после операции или с того дня вылезли, как её сюда притащили. Комната у неё была самая простая — узкая кровать полуторка, окно с светло-розовой занавеской и шторами цвета какао с молоком, несколько пустых полок, стол и компьютер. Хотя комната выглядела так, словно её только что сделали, у Евы было ощущение гостиницы. Ясно чувствовалось, что она пришла туда, где раньше уже жили. Просто жилец забрал все вещи, не забыв даже зажигалки в верхнем ящике стола.

Парня в очках звали Глеб. Когда её привезли обратно, он встречал у калитки — без маски, одетый в домашние брюки и свитер, в тапочках. Выглядел настолько уютным, что в ситуации, в которой она оказалась, это даже пугало, выглядело подвохом. Вот второй, Никита, куда лучше вписывался в новый съехавший с катушек мир.

В день возвращения Ева разделась, залезла под одеяло, пододеяльник в котором был такой же, как в больнице, будто сто раз стиранным, и отключилась. Именно отключилась — после того, как её похитили и жизнь пошла по известному месту, она только так и спала. Ложилась и словно теряла сознание, мир запечатывал её в чёрный кисель. Ей уже полгода не снилось снов, но в этот раз она увидела: она лежала в стеклянном ящике, вокруг во тьме постоянно копошился кто-то и стекла касались бледные, высохшие руки. Но кроме рук и этой тьмы не было ничего.

Когда Ева обнаружила себя лежащей с открытыми глазами, по подоконнику на пол струился маленьким водопадом свет. Дом жил — были слышны шаги, где-то внутри хлопнула дверь. И ходил явно не один человек. Голосов слышно не было.

На кухне работал телевизор с выключенным звуком. На экране люди в тёмных куртках и с закрытыми лицами швыряли что-то в надвигающуюся стену чёрных щитов. Так как Глеб читал что-то с планшета в гостиной, Ева выключила телевизор, залезла в холодильник. На этот звук в кухню вбежало совершенно чуждое этому месту существо — белый персидский кот. Он завертелся у ног, выпрашивая чего-то, но за его спиной виднелась с горкой наполненная кошачья миска.

— Как зовут кота? — крикнула в гостиную Ева и сама озадачилась своей простотой. Звук получился гнусавый — нос не дышал совсем. Только на этой неделе Глеб с арматурой ждал её решения, забить её или оставить в живых, и вот она уже спрашивает у него кличку кота… Но было как-то… не то чтобы спокойно, было всё равно. Даже если бы Глеб снова взялся за арматуру.

Он вышел на кухню, отложил планшет на холодильник. Глеб был как раз с него ростом, где-то метр восемьдесят, но из-за безобидной внешности интеллигента казался издалека ниже.

— Никак. Его Ник притащил. Зовёт то шкурой, то тварью… Можешь назвать, если хочешь. Только это кошка. Ну ты как? Осваиваешься?

— Вас всех перешивали? Это не твоё лицо?

— Не моё, — кивнул Глеб. Он говорил спокойно и выглядел как доброжелательный коллега на новой работе. Давно женатый коллега. — Это он ещё до зубов не добрался.

Ева поморщилась, снова открыла холодильник и выбрала оттуда пакет молока, масло. В хлебнице были свежие булочки, жить можно.

— Слушай… — продолжил Глеб, прислонившись к косяку двери. — Сначала будет непривычно, сложно… держись меня. Я тут самый адекватный пока. Если Ник что-то выкинет, а он это любит, скажи мне, я разберусь. Он у нас шебутной.

Ева мазнула его мимолётным взглядом, и этого хватило, чтобы сделать вывод — Глеб не пытается её, что называется, «склеить». Скорее помнил, каково было ему тут в первые дни, и старался, чтобы девушке было комфортнее. Это было вполне объяснимо — всё-таки не новая школа, и Ева решила играть пай-девочку и благодарно улыбнулась, хоть и с запозданием, спросила:

— Главный тоже тут живёт?

— Нет, он только приезжает. Правда ведь гора с плеч?

— О да, — подтвердила Ева, хотела продолжить расспросы, но услышала, как подъехала к дому машина. Задний двор дома тут же взорвался собачьим лаем в несколько глоток. Глеб, поджав губы, смотрел куда-то в сторону звука, словно мог через стены видеть.

Ничего не говоря больше, как загипнотизированный ушёл, в холл и на улицу в чём был: пижамных штанах и рубашке. Вскоре входная дверь хлопнула ещё раз, стало шумно — Никита возвращался весёлый, с чёрным целлофановым пакетом в руках. Но было понятно, что ездил он не в магазин: на шее болталась маска, чёрная в выключенном состоянии, рукава тёмного свитера были закатаны до локтей, и весь он был взъерошенный, как после пробежки.

— О, сучка вернулась, — поприветствовал он и, пока Ева не успела придумать ответ, шлёпнул на стол кусок мяса, от которого веером рассыпались брызги крови. Кошка побежала слизывать то, что попало на пол. — Это на обед, приготовь как-нибудь.

То, что сначала показалось окороком, имело вполне человеческие пальцы. Рука, отрезанная до локтя.

Когда Глеб вбежал на шум, эти двое уже катались по полу. Ева, оказываясь сверху, норовила ткнуть Никиту в лицо самым мясом отрубленной руки, шипела как змея: «Так жри!» Никита вполне удачно сбрасывал её с себя, пытался перехватить за волосы, но она вырывалась, оставляя клоки у него в руках. Среди этого хаоса бегала счастливая кошка — от красной лужи к новой красной луже. На шум сверху спустился парень-подросток, щуплый и сонный. Увидев происходящее, проворчал: «Да ну вас к херам», — с искренним таким раздражением, после этого развернулся, ушёл наверх, предоставив Глебу разнимать дерущихся. У Глеба бы и не получилось, если бы в процессе он не нажал на телефоне вызов, и в трубку довольно громко не объявил:

— Леонид Аркадьевич, Ник напал на новенькую. У неё швы разошлись… — Ева схватилась за лицо, забыв про драку. Бинты были мокрыми, лицо же ныло привычно, непонятно было, что с ним случилось ещё что-то. — И он снова в дом улику притащил…

— Ты че, только что сдал меня? — тут же переключился на него Ник. — Ты задрал, слушай!

С лицом, вымазанным в крови, он выглядел ещё большим психопатом, и Глеб смотрел на это как-то устало, удерживая его на расстоянии вытянутой руки и закрывая девушку от него.

— Ждем… — он сбросил звонок, повернулся к Еве. Глеб сидел на коленях между ними на деревянном паркете гостиной. — Это… новенькая…

— Ева, — представилась она.

— В ванную и холодный компресс приложи, грелка в ящике есть, — повернулся к Нику, тот словно ждал этого, ударил, сбив с лица очки, но второй раз ударить Глеб не позволил, поймал его руки, заговорил зло, раздражённо: — Ник, ты блин чем думаешь? Ты вообще как, думаешь? Он же тебя сам убьёт и…

— А ты меня не сдавай тогда, мразь!

— А тогда ты нас угробишь. Куда эту руку теперь? Если ты наследил? Если сюда полиция уже едет? Они найдут руку, и всё, конец сказке. Этому месту и нам конец, потому что все видели, что мы тут живём.