Ключ от наручников был у отца. Глеб понимал — он не хотел видеть Кира таким же трупом, какие выбрасывали из его дома. Только никак не находил ответа, как он решился выбрать между ними? Почему стрелял? Он мог приставить пушку к своей голове, отец не позволил бы ему умереть. Мог ранить отца. Но в тот момент была паника, была решимость, ответы и варианты стали приходить только теперь.

Приподняв свою куртку, он нашёл, хоть и не сразу, скованные запястья. Едва попал в замок ключом. Думал, что и ладно. Пусть трясёт, в конце концов тут его лучший друг в крови. В конце концов он поссорился с отцом… да, поссорился, так и скажет его людям. Что всё уладил, что отец отпустил его с другом. Главное делать всё быстро и не вызывать подозрений. Куда он денется потом? В тюрьму. Обязательно. Братья его убьют нахер. Причём не просто убьют. У них теперь все ресурсы, чтобы долго и мучительно уничтожать Глеба. И никто не помешает, Глеб сам убил того, кто мог бы.

Кир по-прежнему что-то говорил, орал уже, кажется, и Глеб приложил палец к губам, показал наверх. Сказал, не зная, насколько громко:

— Нас отпустили. Нас просто отпустили. Надо выбираться…

Хотя Глеб не был сильно ранен, ощущал он себя так, словно выстрелом задело и его. Тело было непослушным, деревянным. Они выглядели со стороны так, словно умирающий вёл умирающего. В одном из коттеджей ещё велась стройка, и Глеб накинул капюшон на друга. Столкнувшись с охранником, не зная даже, спрашивал ли он о чём-то, затараторил:

— Папа разрешил, мы всё уладили.

И его почему-то пропустили. Было холодно в рубашке и вязанной жилетке, Глеб вёл Кира как слепого, за собой, тот даже не пытался что-то возражать или отстраниться. Для себя Глеб отмерял: до дороги, потом до остановки. Можно доехать до больницы если транспорт сразу приедет. Но в идеале ловить первую попавшуюся машину. Такси — долго ждать. Дойти до дороги и тормознуть первого же…

Она остановился прямо напротив них — большая чёрная машина семейного класса с вместительным кузовом. Задняя дверца открылась и, без спешки, оттуда выбрался крепкий мужчина без куртки, в тёмных брюках, тёмной водолазке. Нижнюю половину лица закрывала неоновая маска с нарисованным ртом. С водительского места и снова из кузова выбрались ещё двое. Возможно, они что-то даже сказали, но за масками Глеб движений губ не видел.

* * *

Парк расползался чёрной амёбой почти в самом центре города. В советское время здесь были аттракционы, потом долго стояли бетонные скелеты от прежних каруселей, которые сменились незамысловатыми детскими горками. Но и это вскоре пришло в запустение, и парк стал просто бельмом на глазу города, здесь часто не горели фонари. После наступления темноты его старались обходить стороной, даже если была зима и темнело уже в пятом часу вечера.

А уж в первом часу ночи, как сейчас, пустели даже дорожки около парка.

Возможно, кто-то слышал крики. Но парк сам по себе был местом жутким настолько, что мог бы как живой криками заманивать новую жертву. Мало кто сунулся бы в его тёмные недра ночью. С некоторыми это играло злую шутку: с любителями пощекотать себе нервы, и с людьми, вынужденными искать укромное место.

Снег же в парке, которого намело целые сугробы, был сияющий белый, и пятна крови на нём чернели, к тому же в снегу оставались глубокие следы. Здесь невозможно было спрятаться, как раненного зверя женщину выдавало всё, даже собственное хрипящее дыхание. Да и её одежда была совсем не приспособлена для того, чтобы залечь где-нибудь в сугробе: короткая юбка, капроновые колготки и шубка. Можно сказать, что именно шуба дала ей фору — нож запутался в мехе. «Шкура спасла шкуру», — думал охотник. Специально не спешил, шёл уверенно по следам. Цепочка их вела к детской площадке, к выщербленному небольшому домику. Такой наивной казалась попытка спрятаться там. В тишине парка он слышал и едва сдерживаемое дыхание, совсем рядом. Пока правой рукой удерживал нож, левой достал фонарик, театрально включил его в движении, когда направил свет в тёмный проём дома…

Сначала ему показалось, что вместо двери зеркало. Там стоял тёмный силуэт человека в такой же маске. А потом, в следующую же секунду, маска на пол-лица зажглась неоновым, и переносицу взорвало болью.

Глеб встряхнул руку, но запястье всё равно знакомо ныло. Нужно было сразу стрелять, но он не удержался — на маньяке была маска в половину лица, от носа до подбородка. Простая тряка, выкрашенная неоновой краской, и нарисованная на ней улыбка.

— Стой-стой! — имитатор не собирался драться. Он сел в снег, запрокинул голову. Нож лежал около ноги. — Послушай! Боже, поверить не могу, сами Черти…

Глеб обернулся. Женщина ещё дышала, забившись в угол декорации. В этой шубе она и правда была похожа на раненного зверя. Нужно было вызвать «скорую» — рана была глубокой, знакомо пахло кровью.

— Я же такой же, как вы, — продолжал гнусаво противник, по-прежнему не берясь за нож. — Ребят! Я от этой швали город освобождаю! От шлюх! Да ладно, ты же должен знать, я ни одну из них не трахнул! Я не маньяк! Я делаю вашу работу! Я буду убивать шлюх, другой займётся наркодиллерами! Вырежем всю шушеру, пока вы, ребят, займётесь реально серьёзными!..

Будь у Глеба шерсть, она бы сейчас стояла дыбом. Сначала он ногой отпихнул нож куда-то в сугроб, потом быстрым движением сорвал маску с лица имитатора.

— Таких как вы, — прошипел его, и в то же время не его голос, — я ненавижу больше всех.

Под маской оказалось рябое лицо, вмятины на котором, как кратеры на Луне, были видны даже в темноте. Подражатель всерьёз растерялся, когда его не похвалили. Запоздало попытался схватиться за нож, но вместо этого загрёб снег в горсть на том месте, где раньше было оружие. Застонал обречённо, забился, как безумный в припадке, попытался подняться. Глеб ударом ноги в грудь снова вернул противника в снег, потянул пистолет из кобуры на поясе.

— Будь больше времени, я бы тебя тут тонким слоем раскатал, тварь, — договорил Глеб, пока целился. Времени на месть не осталось, нужно было вызывать «скорую».

Да и выстрел уж точно кто-нибудь да услышал.

* * *

Глеб вернулся в чёртово логово глубокой ночью. Вошёл в дом как в пустой, и, переступив порог, ещё даже не разувшись, отправил сообщение: «Готово». Если Леонид спит, то увидит утром.

В общей гостиной горел слабый зеленоватый свет ночника, в остальном дом был тёмен и казался необитаемым. Глеб медленно, устало снял куртку, скинул с ног зимние ботинки. Вошёл в гостиную, но, подумав, вернулся и поставил ботинки ровно, закрыл дверцу шкафа для уличной одежды.

В спальню не хотелось идти, хотя и казалось: стоит упасть в кровать, и тут же заснёшь. Может, этого Глеб и не хотел. Перебирал как пасьянс все кошмары, что могли ему после этого присниться, и не спешил. Зашёл на кухню, включил свет только над столом, полез в холодильник за молоком, налил его в турку для кофе и поставил на огонь. Хотя он старался не шуметь особо — услышал, как открылась наверху дверь. Потом вторая. Тоже тихо, кто-то ещё берёг ночной покой дома. Разговаривать не хотелось.

Словно верные кошки, встречающие хозяина, сначала на кухню как бы нехотя и по своим делам вошла Ева, осталась стоять у дверного проёма. Кто-то оставался за её спиной, в гостиной. Наверняка Ник, и Ева уж точно знала, что он там. Значит, снова подлянку готовил. Глеб успел подхватить турку с огня до того, как закипело молоко, налил в чашку и сунул посудину под струю холодной воды.

— Как всё прошло? — спросила Ева и попробовала улыбнуться. Глеб стараний не оценил, скорчил болезненную рожу.

— Мудак. Нацепил нашу маску…

Интересно, выжила ли та женщина? Она ещё дышала, когда Глеб уходил, но не было слышно, чтобы ехала «скорая». Зато полицейская сирена выла где-то у входа в парк.

Ева подошла ближе, к обеденному столу. Что-то она, кажется, ещё собиралась сказать, но всё не решалась. Глеб тронул бок чашки с молоком.