— Привет, Глеб, — кивнул папа так же спокойно, как и всегда. Когда Глеб спускался, ему открывалось всё больше — брызги крови на бетоне стен и пола, двое из охранников отца с закатанными до локтей рукавами. Они теперь отдыхали, стоя ближе к боковым стенам, словно чтобы Глеб мог рассмотреть получше. Кира было не узнать, но он ещё дышал. Лежал на полу, свернувшись в позе эмбриона, насколько это было возможно со связанными за спиной руками. До пояса голый, на коже торса тёмно-синие синяки и кровоподтёки, лицо разбито.

— Я забираю его, — произнёс Глеб. — Ты же знал, что Кир мой друг.

— Ни одна дружба столько не стоит, сколько он должен. Но он и теперь не отвечает. А я, увы, не знаю, куда можно ему сына по частям присылать. Да и… конечно, когда сопляк пропал, все решили, что это я. У меня нет времени с ним возиться. Если бы он ни был твоим другом, я бы и без тебя разобрался. Но тебе скоро восемнадцать. Пора понять, в каком бизнесе ты оказался.

Глеб не слушал, попытался подойти. Охранник попробовал перехватить его, как ребёнка, и получил за это в переносицу так, что нос хрустнул. Глеб не питал иллюзий по поводу того, что ему это простят. Нет, на него тут же обрушился второй: ударил под рёбра, в солнечное сплетение, как только Глеб согнулся от боли — в хребет. Теперь и Глеб валялся на полу, хватая ртом воздух, но больше его не били. Только тот, кому он разбил нос, сплюнул презрительно кровью прямо на куртку Глеба и успокоился. Отец спокойно наблюдал. Глеб так и оставался к лестнице ближе, Кир — у стены напротив. Охрана отошла к нему, снова рассредоточилась по стенам и теперь Глебу до них, как и до Кира, было метра два-три. Отец же стоял на расстоянии полуметра от Глеба.

— Если бы я в своё время не стал сильнее, меня бы уже не было. Да и вас. Я пытался делать тебя сильнее. И в то же время какого-то хера берег… Ты мне нравишься, Глеб. Куда больше старших дебилов. Ты можешь стать даже лучше и опаснее меня. Твои братья это чувствуют и боятся тебя. Потому попытаются схарчить сейчас, когда ты ещё слабый. Стоит мне сдохнуть, а с моей работой так просто сдохнуть, и они отобьются от рук. И первое, что они сделают, это тебя тут в бетон закатают. Поэтому, для твоего же блага, давай становиться сильнее?..

Глеб приподнялся, сплюнул на пол. Кир слышал. Он смотрел на него, замерев, иногда моргал. Наверняка знал, к чему всё идёт, и пытался угадать…

— Глеб, я ведь убью тебя. И лучше это сделаю я, чем они. Ты знаешь, как они убивают?.. Нет, не знаешь. Тебе надо подчинить их себе. И ты это сможешь, надо только переступить эту черту. До черты ты человек, после ты убийца. Но это же не самое страшное, чем ты являешься.

Отец положил на пол пистолет, ногой подпихнул к Глебу. Оружие ударилось о колено, Глеб теперь смотрел на отца. Покачав головой, он выговорил:

— Да ты псих.

— Эти овцы замирают, когда им говорят об убийцах и маньяках. Потому что это люди, переступившие черту. Попавшие туда, где овцам не суждено оказаться. Они всего лишь овцы. Глеб, ты же волк, потому что в тебе моя кровь. Ты просто ещё не пробовал переступить. Давай, а то я тебе голову прострелю.

— Пошёл ты, — выпалил Глеб, хотя все и видели, как его трясло от страха. Отец выглядел реально безумным, и невозможно было сейчас сказать, убьёт он Глеба или нет. Зубы застучали, когда отец поднялся со стула, достал другой пистолет и, сняв его с предохранителя, приставил к голове сына. Глеб смотрел ему в глаза, стоя на коленях. Боялся, но продолжал гипнотизировать. Мысленно говорил: «Я твой любимый сын, ты не выстрелишь. Ты останешься с двумя психами, если убьёшь меня».

С самого детства — няньки, шофёры, репетиторы. Отец относился к нему больше как к собаке, которая дорого ему обходилась, чем как к ребёнку. Но ведь и любимую собаку нужно иметь волю, чтобы застрелить.

— Повтори, — приказал отец. — Что ты сказал?

— Я не буду убивать, — не рискнул Глеб.

— Так вы же оба тут сдохнете! Этого хочешь?!

— Нет, — Глеб стиснул зубы, чтобы они не стучали. Глеб гадал только, сможет ли отец выстрелить в него. В себе Глеб был уверен — он Кира не станет убивать. Даже если его пытать тут будут, даже если его самого грозились убить. Он снова задумался о том, что Кир был единственным близким человеком. Ближе матери, ближе братьев, которые так и норовили сделать мерзость, ближе отца, который теперь заряженным пистолетом ему в лицо тыкал.

— «Дружба» должна остаться в детстве, Глеб. Он бы предал тебя, попадись такой случай. Ради денег, ради бабы. Ради чего угодно. И уж конечно не стал бы за тебя умирать. Эй! Ты! Если я скажу, что отпущу, если пристрелишь моего сына?

Кир молчал, хотя и дышал нервно, через рот. На губах от этого дыхания пенилась кровь. Ему нужно было ко врачу.

— Пап, прекрати, — потребовал Глеб. — Ты перегибаешь. Он не отвечает за своего отца.

— Дело не только в деньгах. На его отца была записана и одна из моих фирм. И эта сука нужна мне живой. Я-то думал, что сын для него что-то значит… Но, ты думаешь, я позволю, чтобы всё кончилось хорошо? Чтобы он решил, что я просто пугаю его?

Глеб продолжал смотреть в глаза, боясь даже моргать. Казалось — стоит лишь на секунду прервать зрительный контакт, и всё, отец выстрелит. А потом придёт пора и Кира.

— Киру нужно к доктору. Он никому ничего не скажет, — дрожащим, но уверенным голосом уговаривал Глеб. И этот тон, словно с психом разговаривал, совсем вывел отца из себя — сначала был удар в челюсть рукояткой пистолета, потом снова в живот, на этот раз ногой. Ещё несколько ударов в слепой бессильной злобе, но выстрелов не было. Несколько секунд запыхавшийся отец смотрел, как Глеб корчился на полу, отфыркиваясь и перекатываясь то на один, то на другой бок. А потом, утершись, направился к Киру, спокойно навёл дуло на его голову. Кир словно опомнился, попытался отползти к стене. У него-то надежды на спасение и милость не было, а двое охранников и запертая дверь окончательно убеждали в этом.

В глухом подвале выстрел оказался оглушительным. Глеб был совершенно спокоен и собран, несмотря на размазавшуюся по щеке кровь из носа. Стоял по-прежнему на коленях, в вытянутых руках держал пистолет. Отец рухнул с простреленным затылком. Пока никто не успел опомниться, прозвучал второй выстрел, показавшийся не таким громким, потому что в уши словно вата набилась. Упал охранник — Глеб стрелял не бездумно, он убил ближнего к оружию. Второй успел опомниться, и на него потребовалось не один, а два выстрела ещё, но спустя считанные секунды тут осталось только два живых человека.

Глеб опустил пистолет, сделал длинный выдох, словно до этого и не дышал вовсе. Только после этого накрыло — затряслись руки, ноги стали ватными, забурлило в животе. Может, Кир что-то говорил, но Глеб ничего не слышал. В ушах звенело. Он снова попытался взять себя в руки, но дрожь это не уняло. Мысленно Глеб выстроил план: найти ключи от наручников, расковать Кира. Вытащить его отсюда, куда-нибудь подальше и где можно вызвать «скорую». А потом придётся идти в полицию. Да, самому. Это ведь не считалось самообороной? Он же не сможет доказать, что защищал друга?..

Снаружи оставались люди отца. Нужно было успокоиться, потому что им придётся врать. И чем дольше они не заглянут в подвал, тем больше шансов спасти Кира. Сколько крови он потерял? Что с ним делали тут?

И, словно звуки, что не могли прорваться через шум в ушах, настойчиво стучалась мысль, невероятно важная и болезненная.

Отец был мёртв.

Глеб сам убил отца. Человека, спасшего его от чего-то страшного. Человека, гордившегося им.

Слух не возвращался, мир оставался пугающе-звенящим. Глеб даже коснулся уха, чтобы проверить, не пошла ли кровь. Он знал, что так может быть, но все же ощущения были не из приятных, а как раз сейчас слух был ой как нужен.

Кир уже поднимался, плечом опираясь о стену. Глеб снова переключился на него. В подвале ощущался холод, а на Кире не было рубашки. Глеб непослушными руками расстегнул куртку, понёс другу и споткнулся при попытке встать на ноги. Отряхнулся, как от воды, поднялся нормально и накинул на Кира куртку, как одеяло — укрыл с головой. Решил раздражённо: «И так сойдет» и отправился обыскивать трупы.