«Англия ожидает, что мы исполним свой долг».

И каждый моряк исполнил его. К несчастью, Нельсон был сражен французским снайпером. Когда он лежал, умирая, офицеры сообщили ему, что вывели из строя 18 из 53 французских и испанских кораблей. Нельсон ответил:

— А я насчитал двадцать.

Затем сказал:

— Слава Богу, я исполнил свой долг!

И умер. Нельсон из тех героев-моряков, которых помнят. Его статуя венчает высокую колонну на Трафальгарской площади в Лондоне, названной в честь той битвы. После очередной победы Нельсона хозяйка трактира «Ружья короля» (что по-английски можно понять и как «Руки короля») попросила разрешения флотоводца переименовать заведение в «Ружья Нельсона». Он ответил:

— Не будьте смешной — у меня ведь одна рука.

На протяжении тысячелетий люди сражались верхом.

Кони возили их на войну. Там коней пришпоривали, стегали кнутом, расстреливали и убивали — и они никогда не жаловались. Но нелишне узнать, что не все лошади были готовы смирно стоять и ждать, когда их прикончит человек, даже не являющийся их врагом. По меньшей мере, одна лошадь крепко дала сдачи. Это была кобыла Лизетта. Замечательную историю о том, как она сражалась за Францию, рассказал ее хозяин, барон де Марбо.

Время: Февраль 1807 года

Место: Эйлау, Польша

Чтобы понять, что произошло, надо вернуться к началу этой истории. Осенью 1805 года я был офицером великой армии Наполеона. Мы готовились к походу на Россию и собирали оружие и снаряжение. Я уже раздобыл двух неплохих лошадей и присматривал третью — для смены. Лошадь, которая бы не боялась ружей, орудий и шашек, которыми русские встретят нас. У меня не было много денег, но удача не покидала меня.

Я узнал, что немец фон Айстер предлагал на продажу лошадь. Когда-то я учился в университете, и он мне преподавал. Мы встретились в кабачке, и он сказал:

— Теперь я учитель в семье швейцарского банкира. У хозяина хорошая конюшня, и одну из лошадей он продает. Это красивая кобыла Лизетта. Просит недорого.

— А в чем дело? — спросил я. При тогдашнем спросе на лошадей даже самая дохлая кляча шла за 5 тысяч франков. Я знал, что фон Айстер не станет меня надувать, но чувствовал, что он чего-то не договаривает.

— Она быстра, как олень, — сказал учитель. Я заметил, что он уклоняется от ответа. — И слушается даже ребенка.

— Но…

— Она боится канонады не больше, чем мешка с овсом.

Он улыбался, но не смотрел мне в глаза.

— Профессор фон Айстер! — сказал я, прервав его речь жестом руки. — Почему ваш банкир продает эту замечательную Лизетту?

— Не он, — сказал фон Айстер. — Его жена.

Я вздохнул и вытащил саблю. Кабачок затих, и даже подавальщики остановились, уставившись на меня. Я схватил руку фон Айстера за запястье, приложил к клинку и сказал: — Профессор, каждый раз, когда Вы не захотите отвечать на мой вопрос, я буду отрезать у вас по пальцу.

Его рука дернулась, и пальцы сжались в кулак.

— Вы этого не сделаете.

— Давайте проверим, — сказал я и поднес саблю к косточкам его руки. — Так что же с кобылой?

— Она кусается, — быстро сказал он.

Не убирая сабли, я продолжал:

— Что же она кусает? Сено? Или двери конюшни?

— Людей.

— Лошадь кусает людей?

— Да.

— Каких людей?

— Тех, кого она не любит.

— А кого Лизетта не любит?

— Всех.

Я убрал саблю и отпустил его руку.

— Вы говорите, что эта кобыла кусает всех и каждого?

— Как бульдог. Но кроме того…

— Чудесно, — кивнул я. — И сколько банкир просит за эту бульдожью лошадь?

— Он отдал за нее 5 тысяч франков, — сказал фон Айстер.

— А потом узнал, что она кусака, — улыбнулся я. — Он хочет за нее меньше, чем заплатил, не так ли?

— Он выслушает любое предложение. Особенно сейчас, — сказал он, понизив голос.

— Почему?

— Она убила конюха.

Я почувствовал, как у меня отвалилась челюсть. Схватив стакан, я отхлебнул бренди.

— Как?

— Она схватила парня за живот и выпустила ему кишки, — произнес фон Айстер, и лицо его побледнело.

— Тысяча франков, — сказал я.

Фон Айстер кивнул и, пробираясь сквозь толпу, поспешил к выходу. Могу поклясться, что он пересчитывал свои пальцы.

Так я заполучил Лизетту. Жизнерадостную, бесстрашную кобылу, которую могли оседлать только пять человек сразу. И лишь завязав ей глаза и скрутив ноги вы могли бы надеть на нее узду. Но когда вы наконец взбирались на нее, она становилась послушной, как ягненок.

Беда, однако, в том, что ни один конюх не задерживался у меня больше недели. Они страшно страдали от ее зубов и отказывались служить мне. Мне самому перепадало до десятка укусов в день. Мои руки, ноги и грудь были сплошь в синяках, но я мирился с этим. Без конюха, однако, я долго продержаться не мог. И тут мне помог Франсис Вуарлан, объезжавший кавалерийских коней.

— Возьми пару бараньих ног и поставь жариться, — предложил он. — А через час приведи ее к кухне.

Я был озадачен, но сделал, как он сказал. Я накинул на шею Лизетте веревку и, получив не более четырех игривых укусов, каждый из которых убил бы теленка, подтащил ее к кухне. Увидев Вуарлана, она захрипела и метнулась к нему с открытым ртом и оскаленными зубами. Он вытащил из-за спины руку в перчатке. В ней была источающая пар и пузырящаяся горячим жиром баранья нога.

Лизетта впилась в ногу зубами и взвилась на дыбы. Она завизжала от боли, когда мясо обожгло ей язык и десны. Нога упала на землю. Вуарлан подошел к Лизетте — та не шелохнулась.

— А теперь вы, — сказал он. — Возьмите перчатку и выньте из печки вторую ногу.

Вуарлан подвел кобылу ко мне, и я проделал с ногой то же, что и он. И снова мясо причинило ей боль. Ее глаза округлились от страха, и в них я прочел что-то похожее на уважение.

С тех пор она стала ручной, как болонка. Лучше и храбрее кобылы не было ни у одного кавалерийского офицера. Даже конюхи не жаловались на нее. Но стоило ей увидеть иностранца, как она превращалась в дракона.

Вот такой она попала со мной в Эйлау, где в великой битве 1807 года спасла сотню французских жизней. Для войск, находившихся на равнине, сражение началось неудачно. Их буквально крошила артиллерия русских. Четырнадцатый полк стоял на холме. Образовав каре, он защищал холм до последнего. И не покинул бы его, не прикажи это сделать сам Наполеон.

Когда пришел приказ отступить, я ехал на Лизетте мимо большого кладбища. Доставить приказ в полк поручили мне. Путь наверх был трудным и опасным. То и дело холм штурмовали русские драгуны. И с той же частотой четырнадцатый полк сбрасывал их вниз. Холм окружала стена людских и конских трупов. Даже с помощью людей на холме я с трудом одолел этот страшный барьер. Наконец я добрался до майора, командовавшего полком.

— Отступайте, — прокричал я. — Это приказ самого императора Наполеона. Отступайте!

— Куда отступать? — спросил майор. — Армию на равнине пушки превращают в котлету. Спускаться вниз, чтобы умереть там?

— Приказ императора, — беспомощно повторил я.

Майор передернул плечами.

— Мне все равно туда не добраться. В ста шагах от нас русская колонна.

Я взглянул поверх стоявших в каре французских пехотинцев и увидел русских, карабкавшихся на холм.

Солдаты подняли мушкеты и спокойно ждали команды открыть огонь.

— Я не вижу возможности спасти полк, — сказал майор. — Возвращайтесь к императору и передайте прощальный привет от четырнадцатого. Скажите, что мы умерли, честно выполняя его распоряжения. Возьмите штандарт с орлом, который он вручил нам. Нам бы не хотелось, чтобы он достался врагу.

Майор поднял бронзового орла, прикрепленного к тяжелому дубовому древку, взмахнул им в последний раз, и его израненные солдаты закричали: