А потом уехал в гостиницу.
И следом, после короткого разговора с заведующим, в эту же сторону направилась Аня…
Парни за ней шли, особо не скрываясь, но Аня как-то умудрилась от них свалить по дороге, будь проклят тот день, когда я ей машину купил!
Ездила бы на моей, с водителем, и все было бы нормально!
Но она так полюбила сама водить, лихачила на дороге немного, в меру, проявляясь в этой агрессивной манере полностью, что я не стал ограничивать…
И зря! Зря!
Догнали ее парни уже у входа в отель, успели сделать пару фото на всякий случай, а потом… А вот потом как раз Жека и расскажет…
Но после.
Все после.
А сейчас мне надо хоть немного снять стресс дикого, бешеного напряжения, которое я пережил только что, на мгновение всего допустив, что моя женщина может вот так, в отель, после разговора с начальством… Слишком хорошо я знаю, каким именно способом любят смягчать проверяющих чиновников на периферии!
Вопросы, вполне логичные, почему именно Аня, где мозги у ее руководства, и в какое место он потом планировал свалить, после всего случившегося, если оно реально было бы так, в голове вертелись, но не оставались, выжигаемые диким, никак не контролируемым яростным огнем ревности. Сумасшедшей, бешеной, безумной.
Я и не думал, что могу так.
Я вообще не думал, что способен такие эмоции испытывать, такую жгучую, полностью сносящую крышу потребность в ком-то.
И вот теперь, на отходняке, понимая, что делаю все неправильно, просто не могу тормознуть.
А Аня…
Она в какой-то момент поддается.
Тоже пройдя по тонкой грани, по струне нашего общего безумия.
Еще чуть-чуть, крошечный перекос – и было бы больно. Нам обоим.
Но перекоса не происходит.
Происходит полное погружение в безумие.
Она стонет, моя женщина, совершенно моя сейчас и всегда, так жалобно, что кажется, будто упрашивает, молит остановиться.
Но стоит мне притормозить, как короткие, острые ногти впиваются в затылок до крови, причиняя сладкую, возбуждающую боль.
Не останавливайся, дурак!
Только не сейчас!
Она не говорит этого, она это кричит мне, всем своим существом, сейчас яростным, плохо контролирующим себя.
Она – сгусток огня в моих руках, обжигает, плавит!
Ее кожа, белая-белая – проклятое искушение, испытание моей выдержки, настолько сильно хочется невменяемо сдавить, оставляя как можно больше следов на ней – свидетельств принадлежности. Я хочу ее всю пометить собой, везде, чтоб издалека каждый видел, чья она, и десятой дорогой обходил!
Но пока что отметины на мне оставляет она.
Несдержанно царапает шею, кусает губы, агрессивно и зло, вымещая на мне свое недовольство ситуацией. И собой. Тем, что она считает слабостью.
Тем, что я считаю любовью.
Мы вцепляемся друг в друга с такой яростью и голодом, словно не виделись сто лет, словно не были вместе буквально несколько дней назад, когда она с Аленкой приезжала ко мне на выходные и вечером молча открыла передо мной дверь своей комнаты…
Трещит одежда, распаленное дыхание наполняет комнату, диван, кожаный, холодный, неудобен, но плевать, на все плевать!
Я падаю на него, тяну ее на себя и замираю на мгновение, жадно всматриваясь в поплывший от возбуждения и злости взгляд. Смотрю в ее бледное лицо, отслеживая каждую, самую маленькую, эмоцию. И тону в безумии, моем, отзеркаленном ею.
Мы оба – больные, сумасшедшие.
И не я это придумал.
Но я это продолжаю и поддерживаю.
Просто потому, что лишь так можно хоть немного почувствовать себя полноценным.
Живым по полной программе.
Я не знаю, за что мне это все.
Я не знаю, как я жил бы, если б не познал это все.
Я люблю ее, эту бешеную, противоречивую, невероятно упрямую женщину. И мирюсь со всем, что она мне предлагает.
Не могу по-другому.
Она не позволяет.
Ты мне позволишь, ты мне отдашь?
Все, что хочу, что мне надо, как воздух?
Это лишь сон самый яростный наш,
Наш на двоих, пусть увиденный поздно.
Поздно для всех, для тебя и меня,
Поздно, но это не значит, что плохо.
Это не значит, что надо отнять
В легких весь воздух, до крайнего вздоха.
Нет, там не воздух, там медленный яд,
Он убивает, даря наслажденье.
Он воскрешает, все ночи подряд
им лишь дышу, наплевав на спасенье.
Мне наплевать, если будет не наш
вечер, и город, и небо… Серьезно:
Ты мне позволишь? Ты мне отдашь?
Мне это нужно, лишь ты – весь мой воздух…
3.10.24. М.Зайцева
Глава 8
Самое странное для мужика моего возраста: осознавать, что вот так дико, нелогично и бешено хочешь одну, конкретную женщину. У меня такой хрени никогда не было, даже в дурной и безбашенной молодости, когда мертво перло от любой юбки, не важно, какого возраста и веса эта юбка.
После тюрьмы тоже так башню не рвало, хотя оттягивался я от души, конечно. И в плане наказания тех, кто меня за решетку упрятал (дебилы, думали, что обойдется, даже из города не сразу свалили. Вот где инстинкт самосохранения у людей?), и в плане постельных развлечений.
Именно в те, на редкость тупые и кровавые, но веселые годы я и умудрился сделать сына одной из своих многочисленных проходных баб.
Причем, выбрал самую бедовую и недалекую, потому что она, узнав о залете, вместо того, чтоб идти ко мне за баблом на ребенка, зачем-то спешно свалила с глаз долой. Родила Ваньку, растила его, как могла, в каких-то лютых клоповниках, с миллионом левых мужиков, каждого из которых велела звать папочкой… Да еще и всякую хрень ему в уши пела о том, что папашка его, урод, ее изнасиловал. Я едва ведь сдержался, чтоб не кончить эту овцу, когда весь бред ситуации дошел в полном объеме. Устроила веселое детство моему сыну, дрянь безмозглая!
До сих пор, при одной только мысли, что, если б не Аня, я про сына так и не узнал бы, кулаки сжимаются, а сердце наполняется самой черной, самой жуткой злобой, которая, будь направлена на моих врагов, давно бы уже всех в пыль разметала.
Но с бабами я никогда не воевал, какими бы тварями они не были.
Потому и Тамара живет себе сейчас вполне сыто и даже счастливо. Правда, за ней серьезно смотрят, чтоб не бухала, не таскала лишних мужиков и, раз в неделю, когда ей позволяется видеться с Ванькой, была в нормальном состоянии и не расстраивала моего сына.
Почему она такое говорила ему про меня, почему вообще себя так повела, до сих пор загадка.
Та самая, которую я отгадывать не желаю.
Потому что женские мозги – это лабиринт. И все выходы в нем – тупиковые.
Я смотрю на Аню, расслабленно устроившую голову у меня на плече, поглаживаю бритый затылок, кайфуя от сладко-колкого ощущения коротких волосков под пальцами.
Она очень трогательная, моя дикая, неуступчивая женщина.
Тонкая шея, когда-то заворожившая меня своей изящностью и белизной, кожа, отзывчиво покрывающаяся мурашками от каждого моего прикосновения, нежное ушко с кучей сережек самого разного фасона. Мне нравится их трогать, перебирать пальцами, словно четки, успокаиваясь и примиряясь с этим гребанным миром. Потому что в нем есть она.
Касаться линии татуировки под ушком…
Ловить запах от волос, настолько притягательный, что невозможно перестать вдыхать его. Я осторожно, чтоб не спугнуть, втягиваю теплый аромат, погружаясь в такую редкую для нас обоих сладость: спокойствия и тишины, блаженной сытости после яростной близости.
Мне уже не хочется что-то говорить, что-то предъявлять ей. Даже спрашивать ничего не хочу, настолько ценны эти мгновения.
