И все равно, несмотря ни на что, предложил Ане остаться.

И готов был платить.

Пусть продажная шкура, пусть! Я заплачу! Потому что засела в сердце, куснула, яд свой распространяя по телу, не вытравишь!

Это была агония.

И мне хотелось ее продлить. Самоубийство. Я понимал это. И не желал останавливать ничего.

Первый раз со мной такое было.

Первый и последний.

Я не знаю, что делал бы, если б Аня тогда… Согласилась.

Если бы она, после той жести, что я с ней сделал в постели, после моих слов, моих обвинений, сказала “да”…

Верней, знаю. Конечно, знаю.

Она бы мне полностью руки развязала этим.

И Тагир Хазаров стал бы худшей версией того Хазара, которым мамаши пугают детишек в нашем городе. Холодной, расчетливой тварью, умело идущей по головам и закапывающей всех, кто косо посмотрит, в ближайшем подлеске. И это не фигура речи вообще!

Я бы не отпустил Аню.

Пока не наигрался бы. Пока не получил от нее все, все те эмоции, которых так жаждал. А потом… Потом бы я играл с ней просто потому, что она позволила. Она дала мне эту власть над собой. Она оказалась той шкурой, которой нельзя верить. Лишний раз подтвердила мою теорию о том, насколько мир вокруг паршивый.

Только теперь я понимаю, что сделала Аня тогда, шесть лет назад, отказавшись от меня и моего щедрого, в кавычках, предложения.

Буквально плюнув мне в морду.

Развернувшись и гордо выйдя за ворота тем утром.

Она мне жизнь подарила.

Она меня мне подарила.

Себе сделала больно, потому что я глаза ее помню. И ночью той. И утром, когда с Ванькой прощалась, зная прекрасно, что больше не увидит его никогда. Что я не позволю. Она не стала обвинять в их расставании меня, придумала какую-то историю, в которую Ванька, лишний раз доказывая, что вообще не дурак, не поверил. Но обиделся. Потому что ребенок. И потому что Аня – первая, кто поверил ему, полюбил его так, как мать должна любить.

И он ее полюбил. И потому не захотел прощать предательство. А он считал, что она его предала тогда.

Мой сын в этом очень похож на меня.

Ане трудно пришлось.

С нами обоими.

Но она справилась, моя женщина. Навсегда моя.

Женщины мудрее мужчин. Они умеют не только слепо ненавидеть, яростно мстить, больно бить в самые уязвимые места. Но и прощать. Терпеть бесконечно. Любить самозабвенно. И дарить тебе жизнь. Во всех ее проявлениях.

Я не верил в это. Не думал об этом.

До появления Ани в моей жизни.

И вот теперь какие-то уроды пытаются снова использовать ее в своих целях. Чтоб добраться до меня.

Эти уроды не понимают, что Аня – не мое уязвимое место. Она – мое самое сильное место. Несмотря ни на что.

Но это не значит, что я не вкопаю в землю любого, кто попытается посмотреть на нее косо.

Шевелю пальцем, и Миша срывается с места.

Отворачиваюсь, перевожу взгляд на окно, прикуриваю, особо не вслушиваясь в хруст, звуки ударов и утробный вой за спиной.

Я не наслаждаюсь страданиями других, что бы там про меня не терли в городе. Но часто сила – единственное, что понимают твари, решившие, что они хитрее всех.

– Хаза-а-ар… – ноет Жека, – за чтоо-о-о?.. Я же никогда… Никогда…

Мне не интересно, что он там никогда.

Никогда не предавал?

Все бывает в первый раз.

Хруст становится интенсивней, и я думаю, что Мишу пора тормозить, а то перестарается. Нет в нем меры, нет понимания момента.

Был бы тут мой друг Каз, большой умелец раскалывать людей на мелкие детали, даже особо не применяя силу, чисто на одном запугивании и ловле на нестыковках в легендах, то все бы было быстрее. И бескровней.

Но Каз умотал со своей женой в Европу, на какую-то выставку. Верней, выставлялась его женщина, довольно известная у нас в городе и не только в городе художница, а Каз тупо не отпустил ее одну. Он вообще с нее глаз не сводил ровно с того момента, как увидел. И правильно делал, кстати. Молодец.

Я, вот, ступил. А он не до такой степени параноик, да.

И теперь, как результат, его женщина с ним, любит его, утешает ночами, ждет дома, греет постель. Родила детей.

А я…

А я расплачиваюсь за свои грехи.

– Хаза-а-ар…

– Миша, – негромко зову я, и мой помощник понятливо снижает градус общения.

За спиной становится тихо.

Подозрительно тихо. Поворачиваюсь, вздыхаю про себя.

Картина маслом: Жека валяется на полу в собственной кровище и соплях, Миша с невозможно удивленным видом стоит напротив.

– Это… Хазар… – растерянно бормочет он, – я того… Не сильно и ударил…

Смотрю на чуть подрагивающие ресницы Жека. Притворяется, твареныш.

Но с Мишей поделиться этим наблюдением не успеваю, в дверь аккуратно скребутся.

– Тагир, ты говорил, соединять… – в приоткрытую дверь просовывается рука с телефоном.

Смотрю на абонента.

К месту, да.

– Слушаю.

– Тагир, – на всю комнату разносится голос подчиненного Жеки, Володи, – ты просил проверить счета… Я тебе скинул, смотри подробно транши от вчерашнего и третьего дня. Контрагентов тоже вычислил. Они в прикреплении. Прямо сейчас посмотри, это важно.

Отключаюсь, открываю присланные файлы. Читаю.

Закрываю.

Присаживаюсь на корточки перед по-прежнему притворяющимся Женьком:

– Знаешь… Я с бабами не воюю… Но для тебя сделаю исключение.

Он открывает глаза, и столько в них ужаса, что, будь я послабее нервами, прямо посочувствовал бы.

Но мне на его нервы плевать.

А вот на то, что с моих счетов бабло сливалось в один интересный карман, не плевать.

А еще интересней, кто же это Жеку прихватил на горячем и заставил сделать то, что он сделал?

И, черт, надо все-таки звонить Ару и вытаскивать его зад из теплого семейного гнездышка. Потому что в моей империи завелись крысы.

И надо их ловить.

– Ну ты даешь… Ты вообще с нее не слезаешь, что ли? – Каз ржет с экрана ноута, а ощущение, что прямо тут, в кабинете, находится.

– Не твое дело, – хмурится Ар. Он вообще тему постельных побед не любит, а уж если дело его рыжей кошки касается, то прямо крайне сурово не одобряет. Ревнивый, как и все мы.

– Ну да, – Казу, как обычно, глубоко похер на суровое неодобрение кого-либо, он продолжает стебаться, не уймешь. Даже у меня не всегда с первого раза получается его приземлить, чего уж про остальных говорить, – Лялька-то там как, живая еще? На стену не полезла с двумя? Учитывая такие новости?

– Ляля в порядке, – хмурится Ар, – пацаны тоже.

– Крестник мой рад скорому прибавлению? – интересуется Каз, уже успокаиваясь после новостей и прикуривая.

– Пока не в курсе они, – отвечает Ар, – вам первым говорю.

– С хороших новостей начал, брат, – кивает Каз, – с правильных.

– А теперь к нашим баранам, – правильно понимает его Ар, – смотри, я только сегодня проверил дополнительно… Каз, тебе это нахрен не интересно будет, тут выкладки и графики отслеживания контрагентов… Я прямо перед отъездом добил, потому сейчас по ходу дела все и поясню. Хазар, смотри…

Я поворачиваю экран второго ноута к себе, Каз в это время мирно дымит, посматривая на нас с Аром. За спиной Каза видно окно, большое, панорамное. И город за ним угадывается, окутанный мягкой дымкой.

Все совершенно нереальное. Полное ощущение, что кадр из фильма смотрю, а мой друг и практически брат в нем – в роли харизматичного итальянского мафиозо. Коппола обзавидовался бы…

Ар, чуть щурясь, принимается кликать мышкой, попутно объясняя мне детали, на которые я бы никогда внимания не обратил.

А вот он обратил.

Каз курит и слушает Ара так, словно рядом с нами сидит, в соседнем кресле.

Новые технологии – это финиш, конечно. Скажи мне кто еще пятнадцать лет назад, что можно вот так, в онлайн режиме, по видеосвязи общаться с человеком, находящимся за две тысячи километров от тебя, я бы сильно удивился…

А сейчас ничего, все привычно уже даже.