Биограф Крейслера, к великому сожалению, вынужден изображать своего героя, ради того чтобы портрет его был верен, человеком экстравагантным, преимущественно по части всего того, что касается музыкальных восторгов, человеком, который спокойному наблюдателю даже может показаться почти сумасшедшим. Он, т. е. биограф, был уже вынужден дословно передать тот нелепый оборот, что, «когда Юлия пела, вся страстная боль любви, все восторги сладостных грез, упований, желаний, надежд колыхались, проплывая над вершинами леса и живительной росой ниспадая в цветочные венчики, в грудь чутко внемлющих соловьев». А посему суждения Крейслера о пении Юлии, думается, лишены какой бы то ни было ценности. Однако же упомянутый биограф может при случае заверить благосклонного читателя, что пение Юлии, которого он, к величайшему сожалению, никогда не слыхал, заключало в себе нечто таинственное, нечто совершенно волшебное. Необычайно солидные люди, которые лишь недавно дали отрезать себе косу, солиднейшие юристы, эскулапы и гурманы, которые, досконально разобравшись в хитросплетениях какого-нибудь путаного процесса, насладившись изучением какой-нибудь зловещей хвори или отведав страсбургского паштета, могли общаться с Глюком, Моцартом, Бетховеном, Спонтини, причем такого рода общение никогда не выводило их из душевного равновесия; так вот именно эти люди упорно уверяют, что, когда им пела мадмуазель Юлия Бенцон, им всегда становилось как-то не по себе, они даже и вовсе не могут выразить, что именно они при этом испытывали. Какая-то тоска, которая вызывала в душе неописуемое наслаждение, всецело овладевала ими, заставляла их, как только наступал этот миг, совершать необыкновенные глупости и вообще вести себя подобно юным фантазерам и версификаторам! Следует далее упомянуть и о том, что однажды, когда Юлия пела при дворе, князь Ириней явственно вздыхал и, когда пение было окончено, подошел прямо к Юлии, прижал ее руку к своим губам и при этом весьма плаксиво произнес: «Милая мадмуазель!» Гофмаршал осмелился заметить, что князь Ириней и впрямь поцеловал руку маленькой Юлии и при этом из очей его выкатилось несколько слез. По желанию обер-гофмейстерины, однако, это замечание, как неприличествующее сану князя и противоречащее благу двора, было решительно опровергнуто.
Юлия, обладавшая полнозвучным звонким, серебристым, чистым, как колокольчик, голосом, пела с воодушевлением, которое как бы изливалось из глубочайших недр ее души, и, пожалуй, именно в этом и заключалось необыкновенное и непреоборимое чудо, которое она сотворила нынче. У каждого слушателя захватывало дух, когда она пела, – каждый чувствовал, что грудь его стесняет некая сладкая неизъяснимая грусть; лишь несколько мгновений спустя после того, как она окончила, восторг слушателей прорвался – это была истинная лавина громогласных похвал и комплиментов. Только Крейслер сидел за роялем, немой и недвижный, откинувшись в кресле; затем он тихо и медленно поднялся, Юлия обратила к нему взор, явственно вопрошавший: «Это и впрямь было так хорошо?» Однако она, краснея, потупилась, когда Крейслер, положив руку на сердце, дрожащим голосом прошептал: «Юлия!» – и потом, склонив голову, скорее выскользнул, чем вышел, из тесного кружка милейших дам, суетившихся у рояля.
Не без труда советница Бенцон заставила принцессу Гедвигу появиться на званом вечере, где ей непременно предстояло встретиться с капельмейстером Крейслером. Принцесса Гедвига сдалась и подчинилась лишь тогда, когда советница весьма серьезно доказала ей, какое это ребячество стремиться избегать человека потому только, что он не принадлежит к числу тех, которые похожи друг на друга, как монеты одного достоинства, отчеканенные на одном и том же монетном дворе, если даже человеку этому порой и присущи известные странности, вполне забавные конечно. К тому же Крейслер также нашел доступ к князю, и поэтому совершенно невозможно было проявлять такое своенравие по отношению к господину капельмейстеру.
Принцесса Гедвига весь вечер так ловко маневрировала, избегая капельмейстера, что, хотя Крейслеру, беспечному и уступчивому, действительно хотелось помириться с ней, он, несмотря на все старания, никак не мог приблизиться к ней. Всем его ухищрениям она противопоставляла еще более хитрую тактику. Тем больше поразило советницу Бенцон, которая за всем этим тщательно следила, что принцесса, внезапно вырвавшись из круга дам, устремилась прямо к капельмейстеру. Однако же Крейслер настолько углубился в свои раздумья, что лишь настоятельный вопрос принцессы, неужели же ему нечего сказать о блистательном успехе Юлии, – только этот вопрос принцессы дошел наконец до его сознания, развеяв пелену видений.
– Ваша светлость, – возразил Крейслер тоном, выдававшим его внутреннее волнение, – ваша светлость, согласно авторитетному мнению именитейших авторов, блаженные обходятся без слов – одними только помыслами и взглядом. Я был, как полагаю, в полях блаженных!
– Стало быть, – смеясь возразила принцесса, – наша Юлия – ангел света, ибо она сумела отверзнуть перед вами врата Эдема, причем теперь я попрошу вас на несколько мгновений спуститься с небес на грешную землю и благосклонно выслушать меня, дитя земли!
Принцесса запнулась, как бы ожидая, что Крейслер скажет что-нибудь еще. Но так как он глядел на нее молча и глаза его сияли, она потупилась и быстро обернулась, так что легко наброшенная ей на плечи шаль соскользнула с плеч. Крейслер на лету подхватил ее. Принцесса остановилась. «Давайте, – сказала она неуверенным тоном, голос ее прерывался, как будто ей нелегко было высказать то, на что она уже внутренне решилась, – давайте будем вполне прозаически беседовать о поэтических предметах. Я знаю, что вы даете Юлии уроки пения, и я охотно признаю, что, с тех пор как она занимается с вами, ее голос и дикция необычайно выиграли. Это дает мне надежду, что вы способны возвысить даже и посредственное дарование, подобное моему. Я полагаю, что…»
Тут принцесса мучительно покраснела и запнулась, Бенцон подошла к ним и стала уверять, что принцесса несправедливо судит о себе самой, называя свой музыкальный талант посредственным, ибо она прекрасно играет на фортепьяно и очень выразительно поет.
Крейслер, которому принцесса в ее смущении вдруг показалась необычайно милой, наговорил ей великое множество комплиментов и кончил тем, что он будет совершенно счастлив, если принцесса даст ему возможность помогать ей советом и делом в изучении музыки.
Принцесса слушала капельмейстера с явным удовольствием, и, когда он окончил и взгляд Бенцон укорил ее в странном страхе перед столь любезным человеком, она сама вполголоса заговорила: «Да, да, Бенцон, вы правы, я и в самом деле нередко бываю совершеннейшим ребенком!» В то же мгновение она, не глядя, протянула руку за шалью, которую капельмейстер все еще держал в руках и которую он ей теперь наконец отдал. Крейслер, собственно, не знал, как случилось, что он при этом притронулся к руке принцессы. Но сильные удары ее пульса прошли по всем его нервам и ему вдруг показалось, что он лишается чувств.
Подобно лучу света, прорывающемуся сквозь темные тучи, прозвучал для Крейслера голос Юлии. «Я должна, – сказала она, – я должна еще что-нибудь спеть, милый Крейслер, меня не отпускают. Я хотела бы, пожалуй, попробовать тот прелестный, красивый дуэт, который вы принесли мне в последний раз!» – «Вы не вправе отказать в этом, – вмешалась Бенцон. – Вы не вправе отказывать в этом моей Юлии, милый капельмейстер, садитесь за рояль!»
Крейслер, который был не в силах произнести ни слова, сел за рояль, взял первые аккорды дуэта, как будто захваченный и оглушенный неким странным чувством; Юлия начала: «Ah che mi manca l’anima in si fatal momento…»[36] Следует сказать, что слова этого дуэта, составленные в обычной итальянской манере, описывали попросту расставание любящих и что с «momento» рифмовались «sento» и «tormento»; что, так же как и в сотне других дуэтов подобного рода, не ощущалось недостатка ни в «Abbi pietade, о cielo»[37], ни в «pena di morir»[38]. Однако Крейслер положил эти слова на музыку в миг высочайшего душевного восторга, и он сделал это с таким пылом, что при исполнении этого дуэта всякий, кого небеса наделили сносным слухом, должен был непременно увлечься. Сочинение это далеко превосходило самые страстные дуэты подобного рода, и так как Крейслер стремился только к высочайшему выражению этого мига, к величайшей выразительности, а вовсе не к тому, чтобы певице было совершенно приятно и удобно петь, то в интонационном смысле дуэт этот звучал вначале несколько тяжеловато. Поэтому Юлия начала робко, почти неуверенно, и Крейслер также вступил не лучшим образом. Вскоре, однако, голоса их устремились в мерцающую высь на волнах напева, будто блаженные белокрылые лебеди, то возносящиеся к облакам, то замирающие в сладостном любовном объятии, нисходя к стремительному потоку аккордов, пока глубокие вздохи не возвестили приближение гибели и пока последнее «addio» возгласом дикой боли не вырвалось, словно кровавый фонтан, хлынувший из растерзанной груди.
