Маэстро Абрагам заверил князя, что Крейслер и в самом деле жил некогда в совсем иных обстоятельствах, а это позволяло ему даже в прежние дни есть за княжеским столом и что только всеистребляющая буря недавней эпохи изгнала его из насиженных мест. Что же касается всего остального, то Крейслер предпочел бы, чтобы завеса, наброшенная на его прошлое, осталась по-прежнему нетронутой.
– Итак, – молвил князь, – итак, из знати: быть может, барон – граф, – быть может, даже… Впрочем, стоит ли добиваться, не следует заходить чрезмерно далеко в наших мечтах и упованиях. Однако же я питаю слабость к подобного рода загадочным обстоятельствам! Прекрасное было времечко после французской революции, когда маркизы фабриковали сургуч, а графы занимались вязанием ночных колпаков и заветнейшим их желанием было слыть простым «ситуайеном[32]», вот уж, право, развеселый был бал-маскарад! – Ах да, так как же быть с нашим господином фон Крейслером? – Госпожа Бенцон отлично разбирается в подобного рода делах, она тоже превозносила его до небес, рекомендовала мне его, и она, конечно, права. По манере держать шляпу под мышкой я сразу же распознал в нем человека образованного и к тому же самого изящного, самого утонченного тона.
Князь присовокупил еще кое-какие похвальные замечания касательно приятной наружности Крейслера, так что маэстро Абрагам все более убеждался, что его планы вполне могут увенчаться успехом. А именно – он намеревался зачислить своего закадычного друга в этот полупризрачный придворный штат в качестве капельмейстера и таким образом удержать его в Зигхартсвейлере. Когда же, однако, он вновь заговорил об этом, князь весьма решительно возразил ему, что из этого ровным счетом ничего не выйдет.
– Посудите сами, – продолжал он, – посудите сами, маэстро Абрагам, возможно ли будет ввести этого приятного человека в мой интимный семейный круг, если я сделаю его своим капельмейстером и тем самым своим прислужником? Я мог бы возложить на него исполнение придворной должности, ну, предположим, maître de plaisir или maître des spectacles[33], но, увы, человек этот превосходно разбирается в музыке и к тому же, как вы говорите, весьма опытен по театральной части. А посему да будет вам известно, что я не склонен ни на йоту отклоняться от основного принципа, которым руководствовался мой в бозе почивший батюшка, а он всегда говорил, что вышесказанный мэтр должен, ради всего святого, ничего не смыслить в делах, управлять коими ему доверено, ибо он в противном случае будет слишком печься о них и слишком вникать в заботы и делишки людей, которые заняты в данной области, т. е. слишком интересоваться интригами и дрязгами актеров, музыкантов и прочей тому подобной челяди. Итак, пусть господин фон Крейслер как бы носит маску постороннего капельмейстера и вступит в ней во внутренние покои княжеского дома, по примеру одного весьма знатного человека, который некоторое время назад в недостойной личине презренного гаера развлекал самое избранное общество презабавнейшими кунштюками.
И, – воскликнул князь, обращаясь к маэстро Абрагаму, который уже хотел было откланяться, – и поскольку вы в известной мере, как мне кажется, являетесь chargé d’affaires[34] господина Крейслера, то я не скрою от вас, что только две особенности мне не слишком нравятся в нем, особенности, которые, быть может, являются скорее застарелыми привычками, чем истинными пороками. Вы, бесспорно, понимаете уже, что я хочу сказать. Во-первых, он, когда я с ним говорю, смотрит мне прямо в лицо. А у меня ведь такие необыкновенные глаза; я умею сверкать ими самым устрашающим образом, точь-в-точь как блаженной памяти Фридрих Великий; нет такого камер-юнкера, нет такого пажа, который решился бы взглянуть мне в глаза, когда я, испепеляя их взором, допытываюсь: «Ну что, mauvais sujet[35], снова наделал долгов или сожрал все марципаны?» – но, однако, господина фон Крейслера я могу испепелять сколько моей душе угодно, с него как с гуся вода, он даже, напротив, – улыбается мне, да к тому же еще и так своеобразно, что мне самому делается как-то неловко. Когда у человека такая странная манера говорить, отвечать, поддерживать беседу, то собеседник его может порой и в самом деле подумать, что он сам, т. е. собеседник, произнес что-то не слишком умное, одним словом, в известной мере, маэстро, кля-кля-клянусь святым Януарием, это совершенно невыносимо, и вам следует позаботиться, чтобы господин фон Крейслер отучился от этих своих пагубных привычек.
Маэстро Абрагам обещал сделать то, что от него требовал князь Ириней, и вновь собирался откланяться, но тут князь упомянул еще о странной антипатии, которую питает к Крейслеру принцесса Гедвига, и выразил мнение, что девочка с некоторых пор терзаема престранными сновидениями и воображение ее чрезмерно разыгралось, почему лейб-медик и прописал ей лечение молоком – впрочем, не сейчас, а будущей весною. А именно: Гедвига как раз теперь вообразила, что Крейслер сбежал из сумасшедшего дома и при малейшей возможности натворит множество всяких зол и бед.
– Ну скажите, – допытывался князь, – ну скажите, маэстро Абрагам, неужели в этом здравомыслящем юноше замечается хотя бы малейший след душевного расстройства?
Маэстро возразил, что Крейслер, конечно, не более сумасшедший, чем он сам, однако время от времени ведет себя несколько странно, впадая в состояние, которое почти можно сравнить с состоянием принца Гамлета, но это, впрочем, еще прибавляет господину Крейслеру интересности и таинственности.
– Насколько мне известно, – заговорил князь, – юный Гамлет был превосходным принцем из древнего и уважаемого царствующего дома, однако он порой носился со странной идеей о том, что все его придворные непременно должны играть на флейте! Впрочем, высокородным особам к лицу, пожалуй, кое-какие странные капризы, ведь от этого они становятся еще почтенней. То, что у человека незнатного и безродного сочли бы абсурдом и нелепицей, то у них всего лишь приятный каприз необыкновенного ума, вызывающий изумление и восхищение. Господину Крейслеру, конечно, следовало бы обуздывать свои капризы, но, впрочем, если он желает подражать принцу Гамлету, то это с его стороны можно счесть прекрасным устремлением к высшему; порыв же этот, в свою очередь, обусловлен его преобладающей над всеми прочими склонностью к усиленным занятиям музыкой. Ему, пожалуй, следует простить, ежели он по временам склонен вести себя несколько странно.
Казалось, что маэстро Абрагам так и не выйдет нынче из княжеских покоев, ибо князь снова позвал его, когда маэстро уже приоткрыл дверь и взялся за ручку, и пожелал узнать, откуда, собственно, могла произойти удивительная антипатия принцессы Гедвиги к Крейслеру? Маэстро Абрагам рассказал о том, как Крейслер в первый раз явился принцессе и Юлии в парке Зигхартсхофа, и выдвинул гипотезу, что возбужденное состояние, в котором тогда находился капельмейстер, быть может, могло произвести неприятное впечатление на столь нежную и столь нервическую особу, как сиятельная барышня.
Князь несколько аффектированно дал понять, что, как он надеется, господин фон Крейслер все же не явился в Зигхартсхоф пешком, но что его экипаж задержался где-нибудь в одной из широких аллей парка, ибо только презренные авантюристы имеют обыкновение странствовать пешим образом.
Маэстро Абрагам возразил, что, правда, у нас перед глазами есть пример некоего храброго офицера, который пробежался от Лейпцига до Сиракуз, ни разу не сменив подметок; что же касается господина Крейслера, то он вполне убежден, что экипаж его, несомненно, оставался где-то в парке. – Князь был вполне удовлетворен этим разъяснением.
В то время как все это происходило в покоях князя, Иоганнес сидел у советницы Бенцон за прелестнейшим из роялей, когда-либо созданных преискусной Нанеттой Штрейхер, и аккомпанировал Юлии, исполнявшей большой страстный речитатив Клитемнестры из «Ифигении в Авлиде» Глюка.
