Во всем кружке не было никого, кого бы не захватил глубоко этот дуэт, – у многих на глазах сверкали светлые слезы; что же до Бенцон, то она уверяла, что даже в театре во время какой-нибудь искусно представленной сцены прощания она ничего подобного не испытывала. Юлию и капельмейстера осыпали комплиментами, говорили об истинном вдохновении, которое снизошло на них, и восхваляли исполненное сочинение, пожалуй, даже больше, чем оно того заслуживало.
Во время пения, кажется, было все же замечено внутреннее волнение принцессы Гедвиги, несмотря на то что она старалась казаться спокойной и даже вообще пыталась скрыть свое внимание к происходящему. Рядом с ней сидела молоденькая придворная дама, краснощекая, равно расположенная и рыдать и смеяться; принцесса Гедвига что-то говорила ей, но, впрочем, ей не удалось получить от фрейлины какого-либо другого ответа, кроме отрывочных слов, произнесенных в страхе перед придворными приличиями. Однако и Бенцон, сидевшей с другой стороны, принцесса шептала все те же безразличные вещи, как будто она вовсе не слушает дуэта; Бенцон же со свойственной ей строгостью попросила ее милостивую светлость воздержаться от дальнейшей беседы впредь до окончания дуэта. Теперь, однако, принцесса заговорила иначе, все лицо ее запылало, глаза сверкали, голос ее звучал так громко, что заглушил комплименты всех присутствующих. «Да будет также и мне теперь позволено высказать свое мнение. Я признаю, что дуэт как сочинение представляет собой известную ценность, что моя Юлия великолепно пела, но правильно ли, верно ли, что в уютном кружке, где превыше всего следует ставить радушие и развлечение, где музыка и речь должны струиться, как сладко журчащий ручей среди цветочных клумб, правильно ли, что нам тут исполняют столь экстравагантные мелодии? Они ведь так терзают душу, впечатление от них настолько сильно, что нам лишь с величайшим трудом удается его развеять? Я старалась не слушать, старалась не впускать в грудь свою дикую боль преисподней, которую Крейслер со свойственной ему иронией, легко уязвляющей нашу чуткую душу, воплотил в звуках, но никто не разделял моего страха. Я охотно выставляю напоказ свои слабости, чтобы вы, как обычно, посмеялись над ними, господин капельмейстер, я охотно признаю́, что неприятное впечатление, произведенное вашим дуэтом, сделало меня совершенно больной. Но неужели же не было Чимарозы или Паизиелло, чьи сочинения писаны именно для увеселения общества?»
– О боже! – воскликнул Крейслер, причем физиономия его начала буквально вибрировать от разнообразнейшей мышечной игры, что происходило всегда, когда юмор просыпался в его душе. – О боже, милостивейшая принцесса! Насколько же я, ничтожный капельмейстер, разделяю ваше милое, благородное мнение! Разве это не идет против всех и всяческих распоряжений по части нравственности и платьев, когда душу свою, полную восторга, исполненную боли и печали, мы склонны нести в общество не иначе нежели надежно закутанной в пышную шаль великосветской учтивости и условного этикета? Неужели же все пожарные команды пресловутого хорошего тона не в силах погасить всепожирающее пламя, которое то здесь, то там хочет вырваться наружу? И хотя туда, в огонь, подливают еще пропасть чаю, великое множество сахарной водицы, уйму вежливых разговоров и целую кучу приятнейших пустяков и прочего тра-ля-ля, все-таки то тому, то другому кощунственному поджигателю удается метнуть зажигательную ракету – ракету Конгрива – в душу, и вот оттуда вздымается непокорное пламя, и – вот те на! – оно светит и даже жжет, чего с неподдельным лунным светом никогда не случается.
О да! Всемилостивейшая принцесса! О да! я – жалчайший и самый разнесчастный из всех капельмейстеров, я совершил позорное кощунство, исполнив ужасающий дуэт, который, как адский фейерверк со всяческого рода световыми шарами, хвостатыми ракетами, шутихами и пушечными выстрелами, проехался по всей гостиной и, с сожалением замечаю это, почти везде совершил поджог! Эй! Пожар! Пожар! Караул! Горим! Пожарные трубы сюда! Воды, воды, воды, на помощь! Спасите!
Крейслер бросился к ящику с нотами, вытащил его из-под рояля, открыл его, стал рыться в нотах, извлек из них одну партитуру – это была «Molinara»[39] Паизиелло, – сел за инструмент и начал ритурнель знаменитой прелестной ариетты «La Rachelina molinarina»[40], с которой появляется мельничиха.
– Но милый Крейслер! – воскликнула Юлия в испуге.
Но Крейслер упал перед Юлией на колени и стал умолять: «Дражайшая, благороднейшая Юлия! Сжальтесь над высокочтимым обществом, пролейте утешение в безнадежные души, спойте „La Rachelina“. Если вы не сделаете этого, то мне не останется ничего другого, кроме того чтобы здесь, на ваших глазах, низвергнуться в бездну отчаяния, на краю коей я уже обретаюсь, и вы напрасно удерживаете безвозвратно погибшего maître de la chapelle за фалды фрака, добродушно призывая: „Останься с нами, о Иоганнес!“ Он, капельмейстер, по сути дела давно уже низвергся в преисподнюю и вот-вот закружится над брегом Ахерона в демоническом танце с шалями, совершая изящнейшие прыжки: так посему – спойте же, драгоценнейшая!»
Юлия повиновалась, хотя и с некоторым неудовольствием, ей было неприятно, что Крейслер умолял ее запеть.
Как только ариетта окончилась, Крейслер тотчас же начал известный комический дуэт нотариуса и мельничихи.
Пение Юлии в смысле голоса и методы всецело носило серьезный, патетический характер. Однако, несмотря на это, шаловливое настроение ее проявлялось, когда она воспроизводила забавные комические вещицы, и это выходило прелестно и грациозно. Крейслер приучил себя к своеобразному, несколько странному, но непреоборимо увлекательному исполнению итальянских buffi[41], нынче он даже почти утрировал их манеру, ибо голос Крейслера казался иным, когда он к высочайшей драматической выразительности добавлял тысячи нюансов, при этом он корчил такие невообразимые рожи, которые и самого Катона могли бы заставить расхохотаться.
И конечно же, все зашумели и раскатисто захохотали.
Крейслер в восторге поцеловал Юлии руку, которую она у него по совершеннейшему малодушию тут же отняла. «Ах, – сказала Юлия, – ах, капельмейстер, я никак не могу привыкнуть к вашим странным капризам, причудами я не хотела бы их называть, я не могу совладать с ними! Эти сальто-мортале из одной крайности в другую разрывают мне грудь! Я прошу вас, милый Крейслер, не требуйте от меня больше, чтобы я, глубоко потрясенная, когда еще слезы искренней печали отзываются в моей груди, пела комическое, хотя бы все это и было так изящно и красиво. Я знаю это – я совладаю с этим, я исполню это, но после этого я делаюсь совершенно разбитой, усталой и больной. Не требуйте этого от меня больше! Не правда ли, вы обещаете мне это, милый Крейслер?»
Капельмейстер хотел ответить, однако в это самое мгновение принцесса обняла Юлию, смеясь громче и безудержней, чем это какая-либо обер-гофмейстерина могла бы счесть приличным или что сия обер-гофмейстерина сочла бы возможным взять на свою совесть.
– Приди на грудь мою, – воскликнула она, – ты, милейшая из всех мельничих, самая голосистая, самая капризная! Ты дурачишь всех баронов, всех чиновников, всех нотариусов вселенной и, пожалуй, еще даже… – Прочее, что она еще хотела сказать, заглушил ее раскатистый хохот.
И затем, поспешно обернувшись к капельмейстеру:
– Вы меня совершенно примирили с собой, милый Крейслер! Это прекрасно, в самом деле – прекрасно! Только в разладе, в противоборстве разнообразнейших впечатлений, разноречивейших чувств возникает высшая жизнь! Благодарю вас, от души благодарю и разрешаю вам поцеловать мою руку!
Крейслер схватил протянутую ему руку, и снова, хотя и не столь сильно, как прежде, его пронзили удары пульса, так что одно мгновение он вынужден был помедлить, прежде чем прижать наконец к губам нежные пальцы, с которых была снята перчатка, затем он поклонился с такой учтивостью, как будто он еще и теперь по-прежнему оставался советником посольства. Он и сам не знал, как это произошло, но почему-то это физическое ощущение, возникшее в нем, когда он прикоснулся к пальцам принцессы, вдруг показалось ему чрезвычайно забавным. «В конце концов, – сказал он самому себе, когда принцесса покинула его, – в конце концов, ее светлость есть не что иное, как лейденская банка, она валит с ног порядочных людей, сражает их электрическими разрядами чуть ли не наповал – одним словом, как уж их светлости заблагорассудится!»
