— Все, до завтра. Позвоню в это же время.

— До связи.

Вешаю трубку.

Сижу и думаю, как подготовиться к сегодняшнему вечеру. Я буду на встрече один. Надя и Михаил снялись еще вчера. Я с ними полностью рассчитался, и они больше в кафе не появятся, до следующего сезона. Если для кафе и для меня еще будет следующий сезон…

С Гурамом, на сто процентов, будут люди, и еще подстраховка снаружи. Если разобраться, он не должен сразу начать грубить. Тогда бы еще вчера Гоча разговаривал по-другому, или не разговаривал бы вообще. Зачем тогда нужен разговор? Значит есть, что обсуждать.

Думаю, Гурам выдвинет требования о компенсации. Если он действительно авторитет, ему нужно сохранить лицо перед своими людьми и самому посмотреть на меня. От того, как он меня воспримет, будет зависеть величина компенсации. Вот только платить я ничего не собираюсь. Теперь угадать бы, как выгодно будет мне, сразу перейти к конфронтации, или потянуть время.

Так сразу и не скажешь. Нужно посмотреть на Гурама и послушать, что он скажет. Решено, немного подготовлюсь, возьму свои железки из тайника в горах и буду действовать по ситуации.

Информация о Гураме будет только завтра. Значит, сегодня придется идти без справки и работать по ситуации. Ванина информация пригодится уже потом — если это «потом» у меня будет. Если что-то пойдет не так, не хочу, чтобы сюда совался кто-то еще. О матери я позаботился. Ваня ее не оставит. Ну, а больше у меня никого нет. Так проще, когда отвечаешь только за себя.

Кафе было пустым. На двери со вчерашнего вечера висела табличка «Закрыто». Надя и Михаил уже уехали к себе в Краснодар. Они находились в Анапе только в летний сезон, а по окончании уезжали домой на зиму.

Посуда убрана. Окна закрыты. Свет в зале я оставил не весь, только над стойкой. Сам я в легкой куртке сидел за дальним столиком, спиной к стене. Передо мной стояла бутылка минералки и наполненный наполовину стакан. Мои железки были там, где нужно. Не на виду, чтобы не нервировать гостей раньше времени, но под рукой, так, чтобы можно легко достать, при необходимости.

На улице было тихо. Мимо проходили редкие прохожие. Сезон уже почти сдулся, поэтому прежних праздношатающихся толп туристов уже не видать, а местные сидят по домам у телевизоров. Проехала машина. Потом еще одна. А потом у кафе остановились сразу две.

Я продолжал сидеть. Услышал, как хлопнула дверца машины. Потом еще одна. Третья. В большом окне мелькнули темные силуэты.

Дверь открылась и так и осталась открытой. Первым вошел Гоча. Он, как и вчера, был весь в черном. Лицо не выражало никаких эмоций. Увидел меня за столиком, молча кивнул. Прошелся по залу, зашел на кухню, вернулся открыл дверь туалета. Вернулся к двери и что-то тихо сказал.

В зал, тяжело ступая, зашел невысокий, плотный мужчина. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим. Лицо широкое, смуглое с густыми бровями и коротким ежиком седеющих волос. Одет просто, но дорого. Свободный светлый костюм, белая рубашка, на ногах мягкие итальянские туфли. Весь его вид говорил о том, что это не простой исполнитель, а тот, кто решает и выносит приговоры.

Следом за ним вошел еще один. Этому было около сорока. Черноволосый широкими плечами, с толстой борцовской шеей и тяжелым взглядом. Встал чуть сбоку от мужчины в светлом костюме и стал буравить меня взглядом, не обещающим ничего хорошего.

Я поднялся. Вышел к центру зала. Остановился у пустого столика. Выбрал позицию, чтобы ни у кого из гостей не возникло впечатления, что я забился в угол. Но и вплотную к гостям не подошел.

Возникла пауза. Мужчина в костюме смотрел на меня молча. Остальные тоже молчали. Я не начинал разговор. Мне то, чего торопиться. Поговорить хотели они. А я послушаю.

Наконец мужчина наклонил голову и произнес.

— Так вот ты какой, Юра. Я Гурам.

— Добрый вечер. — ответил я.

Снова молчание. Наконец Гурам смотрит на Гочу и говорит.

— Молодой, но уже борзый.

Смотрит на меня. Пожимаю плечами. Гурам едва заметно усмехается.

— Я сам в молодости таким был. Поэтому сразу ломать тебя не хочу. Дам возможность решить все по-хорошему

— Слушаю.

— Даю неделю. Соберешь десять тысяч долларов. Отдашь за обиду моему племяннику и извинишься. За сломанную челюсть. За позор. За то, что поднял руку на моих людей. И на этом вопрос будет закрыт.

Он говорил спокойно и даже почти доброжелательно. Но в его голосе не было просьбы. Это был приговор.

Я посмотрел на него, потом на Гочу, потом на третьего.

— Нет.

В кафе стало совсем тихо. Гурам рассматривал меня как интересное, но кусачее насекомое. То ли потыкать палочкой, то ли сразу раздавить каблуком. Его взгляд был тяжелым. Такой сразу заставляет вспомнить, что у тебя есть бизнес, дом, семья, слабые места и желание жить.

На меня это не подействовало. Ведь у любой палки есть два конца, и тоже самое, можно было применить и к нему. Только он пока не знает, что я уже примеряюсь.

— Ты хорошо подумал? — тихо спросил Гурам.

— Да.

— Быстро думаешь.

— Так вопрос простой.

Черноволосый у стены тихо заворчал. Гурам чуть повернул голову и тот сразу заткнулся.

— Объясни, — сказал Гурам — Мне интересно.

— Твой племянник оскорбил меня и ударил женщину, за это и получил.

— Женщину? — Гурам чуть приподнял брови — Эту шлюху, которая опоила и обокрала моего племянника?

Пожимаю плечами.

— Может быть.

— Не может быть, а так и есть.

— Это не меняет дела.

Гурам внимательно смотрит на меня.

— Не меняет?

— Нет. Кто бы она ни была, бить ее по лицу и тащить в машину, он права не имел. Твой человек мне хамил в лицо. За это получил. Твой племянник полез за стволом. Мне нужно было реагировать. Я был в своем праве.

Гурам молчал. Гоча у двери тоже молчал. Он смотрел уже не на меня, а на Гурама. Ждал, куда тот повернет разговор.

— Значит, в своем праве — протянул Гурам.

— Да.

Черноволосый не выдержал и двинулся от двери ко мне, одновременно запуская руку под пиджак. Движение было быстрым, но злым. А злость жрет скорость.

— Я тебе сейчас колени прострелю, гаденыш — процедил он, вытаскивая пистолет — Будешь знать, с кем разговариваешь.

Я не стал тянуться к пистолету. Вместо этого выхватил из-под куртки гранату, зажал рычаг в кулаке и выдернул чеку. Кольцо сухо звякнуло о плитку.

Руку я поднял перед собой, на уровне груди. Не театрально, не высоко. Просто так, чтобы всем было видно.

Черноволосый с пистолетом так и замер. Гоча заметно напрягся. Гурам был спокоен. Но глаза у него стали совсем черными.

Я держал гранату спокойно. Рука, сжимающая рычаг, не дрожала.

— Если ты выстрелишь, мы умрем все. — Говорю тихо, но весомо.

Пальцы черноволосого побелели на рукоятке. Он замер. Гурам повернул голову к нему.

— Убери ствол.

— Но, Гурам…

— Я сказал убери, Малхаз.

Тот сглотнул, посмотрел на гранату и вернул ствол под пиджак. Он делал это аккуратно. Очень аккуратно.

Я не проявлял эмоций просто стоял с гранатой в руке и смотрел. Гурам перевел взгляд на меня. Смотрел долго, как будто хотел что-то для себя понять.

— Ты сумасшедший?

— Нет.

— Уверен?

— Да.

— Тогда зачем?

— Чтобы исключить недопонимание.

Гурам прищурился.

— Какое?

— Что меня можно напугать стволом, или взять нахрапом. Или заставить платить за то, в чем я не виноват.

— Все виноваты. Просто не все это понимают.

— И ты виноват?

Гурам усмехнулся.

— Может и я. Только, не с любого виноватого можно спросить.

— Тогда ты сам ответил на свой вопрос.

Гурам развел руками.

— Видит бог, я хотел по-хорошему.

— Я тоже.

— Нет, ты отказался.

— От выкупа, да

— Ты отказался от мира. Ты сам выбрал войну.

— Я с тобой не собираюсь воевать. Но решать тебе.

Гурам кивнул.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Ты выбрал сам.