— Да, — сказала она. Одно слово. Две буквы. Но в них был заключен целый мир. Ее голос не дрожал. Он не был запуганным, надломленным или неуверенным. — Очень здорово, мое солнышко.

Я с облегчением вздохнул, чувствуя, как дрожь отходит на второй план. Чувства накатили с новой силой.

— Позвольте минутку внимания, — продолжая улыбаться, я задрал подбородок и добавил: — Я хочу официально заявить, что это были лучшие сырники в истории человечества. Кто-то должен выдать маме медаль.

Соня радостно захихикала.

— У меня нет медали, папа! У меня есть только наклейки с динозаврами!

— Наклейка с динозавром — это высшая награда в этом доме, — серьезно констатировал я. А потом приблизился к ней и добавил шепотом: — Давай наклеим их маме на лоб.

Соня тихо рассмеялась, пряча лицо за чашкой с чаем и глядя на маму с хитрецой.

Мы доели завтрак в атмосфере невероятной легкости. Когда тарелки опустели, мы принялись убирать посуду вместе. Я относил тарелки к раковине, она мыла их. Я вытирал. Это был немой, но идеально слаженный танец двух людей, которые делят одно пространство на равных.

— Ну что, чем займемся до обеда? — спросил я, вытирая руки полотенцем, разобравшись с последней тарелкой.

Соня, услышав нас, мгновенно убежала в свою комнату и через секунду появилась в коридоре, таща за собой огромную коробку нового конструктора, который мы купили ей в торговом центре.

— Будем строить замок! — заявила она.

— Спорить с принцессой опасно для жизни, — кивнул я. — Несите чертежи в гостиную, ваше высочество.

— Да! — посмеялась Соня и убежала.

Я обернулся к Ане. Она стояла у столешницы, протирая ее губкой.

— Составишь нам компанию? — спросил я, стараясь, чтобы это звучало как легкое предложение, а не как приказ. — Если у тебя, конечно, нет других планов. Можешь просто посидеть с нами, отдохнуть.

Аня на секунду замерла с губкой в руке. Еще пару дней назад она бы нашла предлог не приближаться ко мне, чтобы не мешать. Но сегодня...

— Да, — она положила губку на край раковины. Ее голос был спокойным. — Замок сам себя не построит.

Мы втроем прошли в гостиную. Солнце заливало комнату через большие окна, играя на ворсе пушистого ковра. Соня с грохотом высыпала сотни пластиковых деталей на пол.

Я опустился на ковер, скрестив ноги, и начал сортировать детали по цветам, как приказал наш маленький "прораб". Ожидал, что Аня по привычке сядет в дальнее кресло или на край дивана, обняв подушку, как она делала это в прошлый раз. Но снова ошибся.

Аня подошла к дивану, но не стала садиться на него. Вместо этого она грациозно опустилась прямо на ковер, оказавшись напротив меня, по другую сторону от горы конструктора. Она поджала под себя ноги, поправила кардиган и, взяв в руки схему сборки, серьезно посмотрела на нас с Соней.

— Итак, — сказала она, и в голосе послышались довольные, смешливые нотки, — я отвечаю за стены. Вы, Максим... будете строить крышу. Постарайтесь, чтобы она не упала на принцессу.

Я усмехнулся, принимая правила игры.

— Обижаете. Моя архитектурная компания дает пожизненную гарантию.

Соня радостно завизжала, ныряя в кучу деталей. Я сидел на полу своей гостиной и собирал замок. Напротив меня сидела невероятно красивая женщина, которая больше не прятала свой взгляд. А рядом смеялся ребенок, назвавший нас семьей.

Моя старая жизнь, с ее миллиардами, одиночеством и бесконечной гонкой за властью, окончательно растаяла, как утренний туман. Жизнь Максима также исчезла. Все изменилось. Не до конца, но уже заметно.

В какой-то момент, передавая Ане красную деталь от стены замка, я случайно коснулся ее пальцев своими. Она не отдернула руку, а спокойно приняла деталь. Это чувство показалось мне таким же дорогим, как и смех дочери. Я никому не позволю отнять его у меня

Глава 4

С того утра, когда Соня назвала нас семьей, прошло три дня. Квартира медленно, но верно сбрасывала с себя оцепенение долгих лет страха. Я все чаще ловил на себе спокойные, задумчивые взгляды Ани. Она перестала вздрагивать, когда я проходил мимо нее в узком коридоре, и больше не пыталась слиться с обоями, если мы оказывались в одной комнате. Это были почти невидимые глазу шаги, но для меня они значили больше, чем график растущей прибыли компании.

Наступила пятница. Аня с Соней ушли в поликлинику — нужно было получить финальную справку после простуды, чтобы дочь могла вернуться в садик. Ее небольшие каникулы закончились. Я же остался дома.

Закончив утреннюю видеоконференцию с аудиторами, я закрыл крышку ноутбука и откинулся на спинку кожаного кресла. Оглядел комнату, и в который раз поймал себя на мысли, что мне здесь некомфортно. Это пространство было спроектировано так, чтобы подавлять. Темные дубовые панели на стенах, тяжелые шторы, почти не пропускающие свет, гигантский стол. И это огромное, претенциозное кресло, похожее на трон диктатора.

Максим создал этот интерьер, чтобы тешить свое эго. Чтобы, закрыв за собой дверь, чувствовать себя вершителем судеб, пока его жена и дочь на цыпочках ходили на кухне, боясь издать лишний звук.

Мне, привыкшему к светлым, открытым пространствам из стекла и бетона, здесь не хватало воздуха. Вся моя работа помещалась в тонком серебристом корпусе ноутбука и смартфоне. Мне не нужен был этот мебельный пафос.

Решив, что пора избавиться хотя бы от визуального мусора, я поднялся с кресла и подошел к огромному книжному шкафу, занимавшему всю стену. Хотел взглянуть на сами книги, но заметил кое-что еще. На верхних полках пылились какие-то коробки.

Я подкатил стул, забрался на него и снял коробку. А как спустился, чуть не навернувшись, открыл ее. Внутри лежали разные папки и свернутые листы. Протянул руку, я вытащил одну из папок. А как открыл ее, руки сами собой замерли.

Внутри лежали листы плотной, фактурной бумаги. На первом же листе был набросок, выполненный углем. На меня смотрел старик, кормящий голубей. Линии казались живыми, дышащими. В каждой морщинке, в каждом штрихе чувствовалась невероятная глубина, динамика и талант. Настоящий, чистый, невымученный талант.

Я стал осторожно, словно величайшую драгоценность, перебирать листы. Там были акварели с видами дождливого города, пастельные зарисовки спящей Сони, когда она была еще совсем крошечной, карандашные портреты случайных людей в метро. Цветопередача, игра света и тени, анатомическая точность... Это не были любительские почеркушки, а работы настоящего художника.

Я перевернул очередной лист и замер. В правом нижнем углу стояла изящная, витиеватая подпись: «А. С.» — Анна Соколова. Моя жена.

И в эту же секунду мой мозг пронзила острая, пульсирующая боль. Чужая память, всколыхнувшись от визуального триггера, ударила меня наотмашь, вываливая из своих грязных недр очередное воспоминание Максима.

...Три года назад. Я возвращаюсь домой злой, после того как сорвалась сделка. В квартире пахнет растворителем и масляными красками. Я врываюсь на кухню. Аня сидит за столом, перед ней небольшой этюдник. Она увлечена, ее глаза горят, на щеке мазок синей краски. Она пишет пейзаж.

— Что это за вонь?! — вскрикиваю, сбрасывая куртку на пол.

Аня вздрагивает, кисточка выпадает из рук, пачкая скатерть.

— Максим, я... я просто... Соня уснула, и я решила немного...

Я подхожу вплотную. Меня бесит ее одухотворенное лицо. Бесит, что у нее есть свой мир, в котором его нет. Мир, где она свободна и талантлива.

— Ты решила развести грязь в моем доме?! — я с размаху бью рукой по этюднику. Деревянная подставка трещит, холст слетает на пол, смазываясь. Тюбики с дешевой краской разлетаются по всей кухне.

Аня вскрикивает, бросаясь собирать свое сокровище. Но я хватает ее за плечи, с силой встряхивая.

— Кому нужна эта мазня, дура?! Ты мать! Твоя работа — чтобы дома было чисто и жрать наготовлено! А ты строишь из себя богемную бабу! На чьи деньги ты купила это дерьмо?! На мои?!