Соня издала такой радостный визг, что на нас обернулись прохожие.

— В кино?! Папа, правда?!

Она прыгала на месте, хлопая в ладони. Я перевел взгляд на Аню. Она стояла, замерев. На ее лице читалось полнейшее, абсолютное непонимание. Максим. В кино. С семьей. На мультик. Это было так же невозможно, как снег в июле. Он всегда говорил, что это пустая трата времени, и что крики чужих детей его бесят.

Она смотрела на меня, пытаясь найти скрытый мотив. Но видела только искреннюю улыбку.

— Идем. Сеанс через пятнадцать минут. Сдадим купленное в камеру хранения.

Вскоре мы купили билеты и заняли места в центре темного, прохладного зала. Экран светился яркими красками, из динамиков лилась веселая музыка. Я сидел слева. Соня — в центре, зажав между коленями гигантское ведро с попкорном. Аня сидела справа от дочери. Я откинулся на спинку мягкого кресла и смотрел не на экран, а на них.

В полумраке кинозала, где никто на нее не смотрел, где не нужно было держать лицо, Аня наконец-то расслабилась. Я видел, как напряжение, сковывавшее ее весь этот день, медленно уходит. Как она опускается ниже, устраиваясь в кресле удобнее.

В какой-то момент на экране произошла забавная перепалка героев. Соня звонко засмеялась. И тогда я услышал это. Тихий, робкий, но абсолютно искренний смешок со стороны Ани. Она улыбалась, глядя на экран. На ее губах играла настоящая, невымученная улыбка. Ее рука потянулась к ведру, она взяла кусочек карамельного попкорна и отправила в рот.

В этот момент, вдыхая сладкий запах карамели и слушая смех моей семьи в темноте зала, я впервые за все время пребывания в этом теле почувствовал покой.

Глава 2

Следующие несколько дней прошли спокойно. Я почти не выходил из кабинета, работая и позволяя Ане и Соне побыть наедине. Но, как ни прискорбно, этот покой не может длиться вечно.

Все началось с одного единственного звука. Было около двух часов дня. Я сидел в кабинете, разбираясь с налоговыми декларациями, когда из коридора донесся сухой кашель. В любой нормальной семье кашель ребенка — повод для беспокойства. В этой квартире он был особенным звуком.

Мои пальцы замерли над клавиатурой. В ту же секунду из глубин чужой памяти поднялось воспоминание.

...Год назад. Осень. У Сони бронхит. Девочка надрывно кашляет в своей комнате. Я влетаю в детскую, с грохотом распахивая дверь. Лицо красное от ярости.

— Заткнись! Заткнись, дрянь мелкая, я спать хочу! — ору так, что дрожат стекла. Аня бросается наперерез, закрывая собой плачущего ребенка, и получает наотмашь по лицу. — Заткни ее, или я вышвырну вас обеих на лестницу!

Меня передернуло от отвращения. Я резко встал, с шумом отодвинув кресло, и вышел из кабинета. Аня была в гостиной. Она стояла на коленях перед диваном, на котором лежала Соня. Девочка была бледной, щеки горели румянцем, а глаза неестественно блестели.

Но страшнее всего было видеть Аню. Услышав звук открывающейся двери моего кабинета, она вздрогнула. Ее лицо исказила гримаса страха. Она судорожно прижала ладонь ко рту Сони, пытаясь заглушить очередной приступ кашля.

— Тихо, солнышко, пожалуйста, — шептала она, стараясь улыбаться ребенку. — Папа работает. Пожалуйста, тихо...

Это зрелище разорвало мне сердце. Я сделал глубокий вдох, стиснул зубы, чтобы не выдать бушующих внутри эмоций, и спокойно, нарочито громко ступая, чтобы не появиться внезапно, вошел в гостиную. Аня уставилась на меня, сглотнув.

— Температура? — просто спросил я, останавливаясь в паре метров от них. Мой голос был ровным, без малейших признаков раздражения.

— Я... я не знаю, — прошептала Аня. — Она только что проснулась. Максим, прости, если помешали. Мы закроем дверь и…

— Аня, стоп, — произнес я, стараясь звучать уверенно и твердо. — Я сейчас вернусь.

Я накинул куртку прямо на домашнюю футболку, схватил ключи и выскочил из квартиры. Ближайшая аптека находилась в двух кварталах. Я бежал так, словно от этого зависели миллионные контракты. Скупил все, что могло понадобиться: хороший электронный термометр, сиропы от кашля, жаропонижающее нескольких видов, витамины, леденцы для горла, упаковки морсов и фрукты в соседнем супермаркете.

Когда вернулся и зашел на кухню с тяжелыми пакетами, Аня как раз наливала воду в стакан. Ее руки тряслись так сильно, что вода расплескивалась на стол. Я молча выложил на столешницу гору лекарств и электронный термометр.

— Померяй Соне температуру, — сказал я. — Тут сироп с клубничным вкусом. Ей должно понравиться. И морс. Ей нужно много пить.

Аня смотрела на гору медикаментов с таким видом, словно я принес ей слитки золота. В прошлом Максим никогда не давал денег на лекарства.

"Само пройдет, неженки", — говорил он.

— С-спасибо... — прошептала женщина, беря термометр.

Остаток дня прошел в тяжелой атмосфере болезни. Градусник показал тридцать семь и девять. Соня то кашляла, то проваливалась в беспокойный, лихорадочный сон. Аня не отходила от нее ни на шаг. Она сидела на краю детской кровати, сгорбившись. Каждые полчаса протирала лоб дочери влажным полотенцем. И каждый раз, когда Соня начинала громко кашлять, инстинктивно вжимала голову в плечи и со страхом прислушивалась к шагам в коридоре. Она ждала, что мое терпение лопнет. Что "хороший Максим" закончится, и вернется прошлый.

Наступил вечер. За окном стемнело. Я сидел в кабинете, оставив дверь открытой, чтобы слышать все, что происходит. Хотел помочь, но понимал, что буду лишь мешать. К одиннадцати часам вечера кашель Сони немного утих, но я знал, что Аня находится на грани физического истощения. Она не спала нормально уже давно, а сегодняшний стресс выжал из нее последние соки. Если она просидит так всю ночь, то просто рухнет в обморок.

Я посмотрел на монитор ноутбука, затем закрыл крышку. Пришло время для самого рискованного шага. Я собирался посягнуть на святое — на ее контроль над безопасностью ребенка.

Я тихо прошел по коридору и остановился в дверях детской. Комната освещалась лишь тусклым светом ночника в виде полумесяца. Соня спала, тяжело дыша через приоткрытый рот. Аня сидела на стуле рядом с кроватью. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и бездумно смотрела на лицо дочери.

Я негромко постучал по дверному косяку. Аня вздрогнула, резко обернувшись. В ее глазах блеснули отголоски страха. Ночь. Темнота. Муж пришел в детскую. Хуже сценария в ее голове не существовало.

— Она спит... — прошептала Аня, поднимаясь.

Я сделал шаг в комнату. Остановился на безопасном расстоянии.

— Хорошо, — так же тихо ответил я. — Аня, ты очень устала. Еле стоишь на ногах.

— Я в порядке, — она замотала головой. — Я буду сидеть с ней. Все хорошо.

— Нет, не хорошо, — я говорил очень мягко, но уверенно. — Если ты сейчас упадешь в обморок от истощения, Соне это не поможет.

Я встретился с ее испуганным взглядом и произнес то, от чего у нее перехватило дыхание:

— Иди в спальню. Ложись спать. Я посижу с ней.

В комнате повисла тишина. Только хриплое дыхание больной девочки нарушало ее. Аня смотрела на меня широко распахнутыми глазами. В ее израненном мозгу проснулся инстинкты самосохранения. Для нее это было равносильно тому, чтобы оставить беззащитного ягненка в клетке с голодным волком. Что, если Соня проснется и заплачет? Что, если она попросит пить и разбудит его? Он же убьет ее.

— Нет, — ее голос дрогнул, она вцепилась пальцами в спинку стула. — Нет, Максим, пожалуйста. Я сама. Тебе завтра работать. Тебе нужно отдыхать. Я справлюсь, честно.

Она начала лепетать оправдания, пытаясь защитить меня от неудобств, лишь бы не оставлять нас наедине. Я не стал давить. Понимал ее ужас, но должен был уверить в обратном. Я медленно опустился на одно колено прямо там, где стоял, чтобы не возвышаться над ней.

— Аня, вспомни, что я говорил тебе на кухне, — прошептал я, глядя ей прямо в глаза. Мой голос был тихим, лишенным малейшей угрозы. — Я сказал, что больше никогда не причиню вам боль. Ни тебе, ни ей.