У меня были доли секунды, чтобы разорвать эту страшную связь в голове моей жены. Если я сейчас скажу хотя бы слово недовольства, если просто раздраженно вздохну — все то доверие, которое я выстраивал по крупицам, рухнет в пропасть.

Я не стал и дальше смотреть на пятно. Не стал менять выражение лица. Вместо этого я медленно, абсолютно расслабленно поднял на Соню глаза.

— Вот как, значит, — произнес я, хитро улыбнувшись. Взял свою небольшую кисть, которая лежала рядом, и аккуратно, самым краешком, макнул ее в краску.

Аня вздрогнула, ожидая, что я сейчас швырну эту кисть в стену. Но я поднял руку и, внезапно для всей семьи, провел кисточкой прямо по своему собственному носу, оставляя на нем яркую желтую полосу. Затем скосил глаза на свой перепачканный нос, сделал невероятно глупое лицо, надул щеки и выдал:

— Если хотела раскрасить меня, так бы и сказала.

Соня моргнула. Губа перестала дрожать. Секунду она пыталась осознать происходящее, глядя на грозного папу с нелепым желтым носом. И вдруг она не сдержалась. Сначала тихо, а потом звонко, заливисто рассмеялась, зажимая рот перепачканной ладошкой.

— Папа, ты смешной! Ты похож на клоуна! — выпалила она.

Я театрально прищурился.

— Ах, на клоуна? Ну держись, мышонок!

Я сделал выпад вперед. Соня с визгом попыталась отскочить, но я был быстрее. Мой палец, слегка испачканный в краске, коснулся кончика ее носа.

— Теперь ты тоже в банде клоунов! — провозгласил я.

Соня взвизгнула от восторга. Вся ее детская энергия, зажатая страхом секунду назад, выплеснулась наружу с удвоенной силой. Она снова взмахнула своей кисточкой.

— Получай!

Капля краски прилетели в меня.

— Ах так! Это война! — я рассмеялся, по-настоящему, искренне. Не стал мазать ее сильно, лишь слегка дотронулся до детской щеки краем пальца. Соня с боевым кличем бросилась на меня, пытаясь испачкать мне шею. Мы возились на полу, уворачиваясь друг от друга, хохоча. Краска летела на защитную пленку, на мои джинсы, на ее рубашку. Это был чистый, незамутненный хаос счастливого детства.

Аня все это время стояла в стороне. Я краем глаза наблюдал за ней. Ее руки все еще были прижаты к груди, но смертельная бледность сошла. Она смотрела на нас, как на пришельцев. Муж, который раньше кричал и крушил, сейчас валялся на полу с дочерью, специально размазывая краску по своему лицу и смеясь во все горло.

И тут произошло еще кое-что. Соня, пытаясь увернуться от моего очередного мазка, резко крутнулась на месте, поскользнулась на полиэтилене и с размаху плюхнулась на попу, взмахнув кисточкой. Крупная капля желтой краски сорвалась с щетины, пролетела по дуге и приземлилась точно на скулу Ани.

Мы с Соней одновременно замерли, заметив, как Аня вздрогнула от неожиданности. Посмотрели на нее, переглянулись, сдерживая смешки. А затем, чтобы усилить эффект, я приблизился к дочери и тихо прошептал.

— Кажется, нам с тобой сейчас влетит.

Соня не сдержалась, снова расхохотавшись. Аня медленно, словно во сне, подняла руку. Ее пальцы, испачканные в строительной пыли, коснулись щеки. Она посмотрела на желтый след на своих подушечках. Потом перевела взгляд на нас. На меня, с измазанным носом и щекой, в футболке, похожей на палитру. На Соню, которая выглядела как маленький индейский воин в боевой раскраске.

Ее губы дрогнули. Она моргнула. Еще раз. Я даже напрягся, боясь, что стресс окажется для нее слишком сильным. Но вдруг ее плечи затряслись. Она опустила голову, и из ее груди вырвался совершенно неожиданный звук.

Аня запрокинула голову, и в то же мгновение по комнате разлился женский смех. Я никогда в жизни не слышал ничего прекраснее. Она смеялась так искренне, так заразительно, что ее глаза сузились, а на щеках появились ямочки, которых я раньше никогда не замечал. Она смеялась над нами, над собой, над абсурдностью этой ситуации, над тем, как глупо было бояться.

Мы с Соней переглянулись. И через секунду уже хохотали втроем. Я смеялся, сидя на полу детской. Соня каталась по пленке, дрыгая ногами от восторга и разбрызгивая остатки краски в лотках. Аня смеялась, опираясь рукой о стену, потому что ноги ее уже не держали.

В какой-то момент, сквозь слезы от смеха, я поднял взгляд. Аня тоже посмотрела на меня. Мы встретились взглядами сквозь этот радостный гул. Пространство между нами словно сжалось, искрясь от напряжения.

В ее глазах больше не было ни капли страха. Ни тени той забитой, сломанной женщины. На меня смотрела живая, красивая, полная энергии девушка с желтой кляксой на щеке. Во взгляде читалась глубокая благодарность за то, что я не дал ей упасть в эту бездну паники, за то, что превратил катастрофу в праздник.

Я улыбнулся ей. Тепло, открыто. Она улыбнулась в ответ. Это был наш личный, интимный момент посреди красочного безумия.

— Ах так! — вдруг воскликнула Аня. Ее голос все еще дрожал от смеха. Она резко наклонилась, подхватила с пола свой валик, слегка коснулась им лотка и, сделав шаг ко мне, ткнула им мне прямо в плечо.

Я опешил. Аня только что переступила через себя. Не стал медлить и вскочил на ноги.

— Ну все. Вы сами напросились!

И началось полное сумасшествие. Следующие полчаса краска летала по комнате. Мы красили не стены, а друг друга. Это была грандиозная, эпическая битва. Соня визжала, прячась за моими ногами, пока я пытался достать Аню кисточкой. Аня, проявив чудеса ловкости, уворачивалась и наносила ответные удары валиком, оставляя на моей черной футболке все новые и новые желтые полосы. Мы носились по комнате, скользили на пленке, падали, поднимались и снова смеялись.

В какой-то момент, в очередной раз пытаясь догнать Аню, я заметил, что она поскользнулась на пленке. Рефлекс сработал быстрее мысли. Я резко приблизился и поймал ее, обхватив рукой за талию. Правда, и сам не удержался. Мы с грохотом рухнули на пол.

Этот миг заставил время остановиться. Мы встретились взглядом, зависнув друг от друга на непростительно коротком расстоянии. Еще немного, и коснулись бы носами. Мы затихли и, казалось, одновременно забылись. Я снова поймал себя на мысли, как же невероятно сильно хочу ее поцеловать. Но главное не это. Мне показалось, что в голове Ани пронеслись похожие мысли.

Соня, будучи ребенком, не уловила тонкости момента. Она подскочила к нам и снова взмахнула кистью. Краска попала на наши лица, заставив вздрогнуть.

Очнувшись, я чуть отдалился и, решив разбавить ситуацию, коснулся пальцем ее носа, оставив очередное пятнышко.

— Сдаешься? — прошептал я, заметив, как покраснели щеки жены. А она, уверен, заметила, как покраснели мои.

Аня затаила дыхание, глядя мне в глаза с невероятной нежностью.

— Сдаюсь, — также тихо прошептала она.

Когда мы поднялись и взяли передышку, я оглядел поле боя, снова неспециально рассмеявшись. Мы все трое были похожи на миньонов. Моя футболка была безнадежно испорчена, одежда Ани покрылась абстрактным узором, а Соня была желтой почти целиком. Но главное — в этой комнате больше не было места прошлому.

— Так, бригада, — я хлопнул в ладони, пытаясь придать голосу строгость, хотя губы сами разъезжались в улыбке. — Перемирие. Стены сами себя не докрасят.

После небольшого перерыва мы вернулись к работе. Теперь это был не просто ремонт. Это был танец. Мы двигались слаженно, передавая друг другу инструменты, помогая там, где кто-то не доставал. Аня даже совсем тихо начала напевать какую-то мелодию.

К вечеру все было закончено. Мы сидели втроем в центре комнаты, облокотившись на шкаф, уставшие до такой степени, что не могли пошевелить ни рукой, ни ногой.

Идеально ровный, теплый, насыщенный цвет обволакивал комнату. Даже в лучах заходящего солнца казалось, что стены светятся изнутри, излучая уют и тепло.

Соня, утомленная эмоциями и работой, уже дремала, положив голову мне на бедро. Я мягко гладил ее по испачканным в краске волосам и думал, как же долго нам троим придется отмываться.

Аня сидела с другой стороны, совсем близко ко мне, подтянув колени к груди. Она смотрела на стены, а потом перевела взгляд на нас с Соней. В сумерках обновленной комнаты я увидел, как ее глаза блестят.