Резкий, требовательный стук во входную дверь разорвал эту идиллию. Неизвестный не звонил в звонок. Он стучал по двери. Нагло, «по-хозяйски». Я нахмурился, поставил чашку на стол и направился в прихожую.

Дверь ванной приоткрылась, и в коридор выглянула Аня. Она успела переодеться в домашнее платье, волосы были еще влажными после душа. В ее глазах, еще минуту назад спокойных, снова мелькнула тень тревоги. Внешний мир для нее всегда был источником опасности.

— Я открою. Все в порядке, — бросил я ей на ходу, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально расслабленно.

Я щелкнул замком и потянул тяжелую металлическую створку на себя. На пороге стояла женщина лет сорока. На ней был кричаще-розовый велюровый спортивный костюм, волосы напоминали пучок соломы, а в нос мгновенно бил тяжелый, удушливый запах мощных духов вперемешку с сигаретным дымом. И в эту же секунду мой мозг пронзила острая вспышка чужой памяти.

Тамара. Соседка по лестничной клетке. Наглая, уверенная в себе женщина, быстро нашедшая с Максимом общий язык.

Память Максима услужливо, с каким-то извращенным удовольствием вывалила на меня подборку воспоминаний. Вот Максим курит с Тамарой на лестничной клетке. Она сладко затягивается и говорит: «Опять твоя мышь серая воет? Правильно, Максик, бабу надо в ежовых рукавицах держать, а то на шею сядет».

Вот она заходит к нам на кухню по-соседски, видит заплаканную Аню с синяком на запястье и, мерзко ухмыляясь, бросает: «Ой, ну надо же, какая неженка. Нормальные жены мужьям ноги целуют, а эта ноет».

Она знала все. Она жила в соседней квартире, слышала крики, звон бьющейся посуды и плач ребенка. И ей это нравилось. Чужая боль была для нее питательной средой, а Максим — «настоящим мужиком», с которым она заигрывала, попутно втаптывая его жену в грязь, чтобы возвыситься самой. Максим же, в свою очередь, наслаждался тем, что у него есть зритель, одобряющий его тиранию.

В глазах на мгновение потемнело. Мне захотелось вымыть руки просто от того, что я стоял с ней.

— О, Максик! Доброе утречко! — Тамара расплылась в приторной, фамильярной улыбке, обнажив следы плохой работы стоматолога. — А я смотрю, машина твоя во дворе стоит, дай, думаю, зайду. Слушай, выручай соседку, яйца кончились, а я тут шарлотку затеяла. Одолжишь десяточек?

Она сделала шаг вперед, собираясь по привычке, без приглашения, ввалиться в мою прихожую. Но я не сдвинулся с места. Моя рука, лежавшая на дверной ручке, напряглась. Я встал в проеме так, чтобы полностью перекрыть ей путь. Мои широкие плечи не оставляли ей ни единого шанса протиснуться мимо.

Тамара удивленно моргнула, наткнувшись на непреодолимую преграду из моего тела, но ее наглость никуда не делась. Она вытянула шею, заглядывая мне за плечо, вглубь квартиры. Цепкий, крысиный взгляд моментально выцепил Аню. Она стояла в дальнем конце коридора. И то, что я увидел боковым зрением, заставило мою кровь закипеть.

Моя жена, которая еще вчера счастливо улыбалась мне в парке и смеялась вместе с дочерью, сейчас съежилась. Ее плечи опустились, спина сгорбилась. Она инстинктивно обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Она опустила глаза в пол. Вся ее поза кричала о глубоком, въевшемся унижении.

— Ой, гляньте-ка! — голос Тамары стал писклявее, наполнившись торжествующей насмешкой. — Ваше высочество уже проснулось? Чего встала как истукан? Муж не кормлен, соседка на пороге, а она глаза лупит! Максик, я поражаюсь твоему ангельскому терпению. Мой бывший за такую кислую рожу с утра уже б леща прописал, честное слово...

Слова сыпались из нее грязным потоком. Она упивалась своей безнаказанностью, зная, что «хозяин дома» ее поддержит.

Я медленно повернул голову и посмотрел на Аню. Она не подняла взгляд. Только крепче сжала пальцы на своих предплечьях. Ее губы дрожали. В ее мире это была норма. Муж распахивал двери для стервятников и позволял им клевать ее плоть.

Внутри меня что-то щелкнуло. Гнев начал закипать, заставляя сердце биться чаще, а пальцы сжиматься в кулаки. Я перевел взгляд на Тамару.

Я не стал кричать. Не стал размахивать руками, как это делал истеричный Максим. Мой голос стал тихим, жестким, угрожающим.

— Закрой рот.

Два слова, сказанные почти шепотом. Но от них воздух на лестничной клетке, казалось, заледенел. Тамара осеклась на полуслове. Ее рот остался полуоткрытым. Она непонимающе уставилась на меня, хлопая накрашенными ресницами.

— Ч-что?.. Максик, ты чего... не с той ноги встал? — попыталась она перевести все в шутку, но ее голос предательски дрогнул.

Я сделал полшага вперед. Навис над ней, излучая такую угрозу, что она инстинктивно вжала голову в плечи и отшатнулась назад.

— Слушай меня внимательно, — мой голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этого по-настоящему страшным. — Ты больше никогда не переступишь порог этого дома.

— Да я же просто за яйцами... — пролепетала она, теряя остатки своей базарной спеси под моим взглядом.

— Если я еще раз услышу, как ты обращаешься к моей жене. Если хотя бы краем уха уловлю, что ты произносишь ее имя с усмешкой, — я наклонился чуть ближе, заставив ее отступить еще на шаг. — Если ты хотя бы косо посмотришь в ее сторону, когда она выходит из лифта, мы с тобой говорить будем по-другому. Все поняла?

Тамара сглотнула. Вся ее наглость испарилась, оставив лишь страх. Она смотрела в глаза человеку, которого, как ей казалось, она знала годами. Но сейчас перед ней стоял хищник совершенно иного порядка. Безжалостный. Холодный. Способный раздавить ее одним движением.

— П-поняла... — пискнула она, бледнея под слоем дешевого тонального крема.

— Исчезни.

Я не стал дожидаться, пока она уберется. Просто шагнул назад в прихожую и с силой захлопнул тяжелую стальную дверь. Грохот металла разошелся по квартире. Я провернул ключ и тяжело вздохнул.

Прижавшись лбом к поверхности, я попытался отдышаться и успокоить рвущийся наружу гнев. Прекрасно понимал, что слишком громко хлопнул дверью, что мог напугать Аню или Соню. Но сдержаться было невозможно. Я был зол на эту женщину, но в тысячу раз сильнее я был зол на Максима. На себя. На то, что этот кусок дерьма, чье тело я теперь носил, позволил превратить свою жену в посмешище для подъездного сброда.

Дом — это крепость. Мужчина — это стена, о которую должны разбиваться любые внешние угрозы. А он был не стеной. Он был открытыми воротами, впускающими внутрь паразитов.

Потребовалось около минуты, чтобы сердцебиение успокоилось. Я разжал кулаки. Выдохнул. И медленно обернулся. Аня все так же стояла в конце коридора. Но теперь она смотрела на меня. Ее руки больше не обхватывали плечи. Они безвольно опустились вдоль тела. Ее глаза были распахнуты так широко, что казались совершенно бездонными.

Она слышала каждое слово. Видела, как я не пустил Тамару на порог. Слышала тон, которым я защищал ее. Между нами было метров пять. Я оторвался от двери и медленно подошел к ней. Не стал делать резких движений и остановился в полушаге от нее. Близко, но не пересекая личную границу.

Она все также смотрела на меня, тяжело дыша. На щеках еще не сошел румянец от перенесенного унижения, но в глазах уже блестели слезы совершенно иной природы.

— Аня... — мой голос звучал тихо и невероятно устало. Я посмотрел женщине в глаза. — Прости меня. Я… громко хлопнул дверью.

Эти слова сами сорвались с губ. Первое, что пришло в голову. Мне просто хотелось извиниться. За сейчас. И за прошлое.

— Максим… ты ведь прогнал ее. Не нужно…

— Нет, нужно, — я стиснул зубы, не сдержавшись. Но тут же постарался успокоиться, чтобы не напугать ее. — Прости за прошлые подобные ситуации. За каждый раз, когда кто-то смел открывать рот в твой адрес, а я просто стоял рядом. Прости за то, каким я был.

Я поднял руку. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она осталась стоять на месте. Аккуратно коснулся ее щеки, заправляя влажную прядь волос ей за ухо. Ее кожа показалась мне горячей и такой приятной.