Взревел медвежьим рыком мощный двигатель, и мы устремились в снежную даль к домику лесника. Из-под гусениц машины веером в разные стороны разлетались смятые сугробы, вывороченные прутья кедрача и комья промерзшей земли. Перед вездеходом выскочил заяц-беляк, как обезумевший заметался на снежном насте, а потом ускакал в сторону заиндевевшей березовой рощи. Сбоку — «фр-р-р...» — поднялась стая потревоженных белых куропаток и улетела вслед за зайцем. Как они выживают в тундре в сорокаградусный мороз? Не могу понять до сих пор.

Вскоре вдали увидели небольшой деревянный домик, из трубы которого шел черный дымок.

Подъехали к жилищу, остановились, а потом толкнули входную дверь. Она оказалась не заперта изнутри. Вошли с опером вовнутрь. На нас с лаем бросилась белая собака, пытаясь зубами цапнуть Сашу за ногу.

— Фу! Снежка! — крикнул на лайку хозяин дома, лесничий Морозов Петр.

Был он коренаст, жилист, с большой черной бородой. Одет в ватные брюки и стеганую фуфайку.

Псина перестала лаять на незваных гостей, покорно легла на пол, положила голову на передние лапы и, высунув язык, недружелюбным взглядом смотрела на нас.

Мы поздоровались с хозяином, осмотрелись.

В углу деревянный топчан с ватным матрацем, застеленным байковым одеялом, с подушкой. Рядом струганый стол с двумя табуретками. На столе горящая керосиновая лампа. На стене полка с посудой и продуктами. В другом углу иконка Божьей Матери. Слева топящаяся русская печь, под поддувалом охапка березовых чурок. Вот, пожалуй, и вся обстановка в домике Морозова.

И в таких спартанских условиях жили тысячи лесников, геологов, старателей, метеорологов на бескрайних землях Камчатки.

Я обратил внимание на обильные пятна крови на полу, около стола, и мелкие точечные вмятины в половицах.

— Что случилось? — спросил я у лесника.

— Сегодня утром с путика^[2] зашел мой знакомый Иван, — степенно поправив бороду, начал рассказывать Морозов. — Пошутили, попили чайку, а потом я решил показать приятелю одноствольное ружье, которое висело у меня на стене. Одностволку я держал заряженной. На всякий случай. Хотел переломить ружье, чтобы вытащить патрон, но нечаянно нажал на курок — раздался выстрел, заряд попал в ногу Крылова. Тот закричал от боли и упал со стула на пол. Я с испугу бросил ружье и стал полотенцем заматывать ногу раненому, чтобы остановить кровь. Ваня стонал, приговаривая: «Ты что, Петька, охренел? Иди к геологам и по рации вызови вертолет, я идти не смогу». Я оставил охотника в избушке, а сам на лыжах сбегал в геологическую партию. Там сообщили о несчастном случае в больницу Соболево. Через час прилетел вертолет и увез Крылова в больничку. Вот и все.

— А где ружье?

— Да вон под топчаном лежит.

Опер Куров достал отечественную одностволку. Стреляная гильза находилась в патроннике.

Я стал изымать с пола образцы крови и выковыривать из досок дробинки. Снежка подняла с лап голову и злобно зарычала.

— Фу! Окаянная! — прикрикнул на собаку хозяин, и та замолчала, мотнула головой и отрешенно зевнула, показав пасть с острыми зубами.

Закончив осмотр и изъяв ружье, дробинки, гильзу и соскобы крови, взяв у Морозова подписку о невыезде, мы пошли к вездеходу. Снежка облаяла нас на прощанье заливистым лаем. Я взял в бардачке кусок колбасы и кинул негостеприимной собаке. Лайка схватила гостинец, в два приема его проглотила, вильнула хвостом и замолчала. Умная собака, наверное, подумала: «Зачем зря лаять, может, люди еще вернутся и кинут кусочек побольше».

На допросе потерпевший Крылов полностью подтвердил показания лесника.

Я назначил баллистическую экспертизу и отослал изъятое у Морозова ружье в криминалистическую лабораторию УВД города Петропавловск-Камчатский.

На мои вопросы эксперт-криминалист однозначно ответил, что одностволка пригодна к стрельбе, самопроизвольный выстрел не мог иметь места и что... выстрел из ружья производился по крайней мере два года назад. В дуле эксперт обнаружил частички пыли и грязи, а также живого серого паука в тенетах паутины. Гильза оказалась давнишней — патрон отстрелян очень давно. «Что за ерундистика, — подумал я, — ружье не стреляло, а раненый с простреленной конечностью в больнице. Чертовщина, да и только».

Делать нечего, закинул я ружье за плечо и пошел в больницу к потерпевшему Крылову. Навстречу — прокурор Мурылев. Шел с работы домой.

— Что, Владимир Васильевич, на охоту собрался? — язвительно спросил страж закона, хорошо зная, что я не охотник и на охоту сроду не ходил.

— Да нет, несу ружье на опознание.

— Смотри не убей кого-нибудь...

— Да оно не заряжено...

— Ну-ну, давай опознавай...

Захожу в палату к Крылову и сразу к делу:

— Ваня, из этого ружья тебя ранил Морозов?

Охотник внимательно осмотрел оружие, погладил простреленную ногу и уверенно ответил:

— Нет, Петр показывал совсем другое ружье, старинное, на цевье приклепана блестящая планка. На ней, я видел, отчеканен двуглавый орел.

— Ваня, а может, он тебя убить хотел? Зачем он подсунул следствию другое ружье, почему ввел в заблуждение?

— Нет, с Петром мы кореша, никогда не ссорились, делить нам нечего. Зачем ему меня жизни лишать? Нечаянно он меня ранил, я его простил, не судите его.

На следующий день, прихватив ружье, знакомым маршрутом на вездеходе я выехал на заимку Морозова.

Радостным лаем меня встретила Снежка, видно, узнала того, кто кормил ее колбасой. Собака уже не пыталась укусить меня за пятку, а наоборот, приветливо терлась боком о мою ногу, просяще смотрела мне в глаза в надежде получить новый гостинец. Предусмотрительно взятая мною оленья колбаса полетела в раскрытую пасть прожорливой псины. Хозяин, не ждавший гостей, угрюмо глянул на меня недовольным взглядом, дескать, что это их нелегкая принесла на ночь глядя. Снежка оказалась приветливее Морозова.

Увидев в моих руках одностволку, лесник явно занервничал.

— Петр Иванович, зачем вы солгали, что ранили Крылова из этого ружья? Где оружие, которое стреляло? — в упор задал я прямые вопросы подозреваемому.

— Каюсь, не это ружье я показывал приятелю и не из него произошел выстрел... — обреченно ответил лесник.

— А где ружье, из которого вы ранили в ногу Крылова?

— Здесь!

Лесник руками поднял половицу и вытащил одностволку старинного образца. Покрытые коричневым лаком приклад и ложа были отполированы до блеска. Оружие смотрелось как новое. На цевье сбоку была привинчена серебряная пластина. На ней на фоне царского герба с двуглавым орлом четко читалась гравировка: «Тульский оружейный завод, 1891 год». Руки Морозова тряслись, покачивалось старинное ружье. Ему очень жаль было расставаться с одностволкой.

«Явный антиквариат!» — удивленно подумал я.

Гильза от отстрелянного патрона оказалась в патроннике.

— Петр Иванович, почему вы сразу не выдали это ружье?

— Оружие мне досталось в наследство от моего деда. Как оно попало из Тулы на север Камчатки при царе, одному Богу известно. Я очень дорожил ружьем. Оно висело у меня на стене как реликвия, я им никогда не пользовался и даже забыл, что оно заряжено. Когда произошел несчастный случай, я подумал, что вы обязательно заберете старинное ружье, и спрятал его под половицу. Я не думал, что вы так дотошно все будете проверять. Не все ли равно, из какого ружья я ранил человека? Поэтому вместо этого ружья я вам выдал отечественную одностволку, которая у вас.

— А патрон?

— За печкой я нашел старую гильзу и вставил ее в патронник.

Перипетии судьбы: старинное бесценное ружье провисело на стене избушки лесника десятки лет, молчало, хранило тайны прошлого века и наконец выстрелило.

— Петр Иванович, по закону я должен изъять у вас это дорогое для вас ружье, — сказал я.

— Ну что ж, забирайте, — убитым голосом ответил лесник. В глазах его стояли слезы.

Повторная баллистическая экспертиза расставила все по своим местам. Морозов Петр Иванович был приговорен к двум годам лишения свободы условно за нанесение менее тяжкого телесного повреждения по неосторожности и за незаконное хранение огнестрельного оружия. А старинное одноствольное ружье 1891 года с царским гербом и вензелями перекочевало из дальней избушки в криминалистический музей УВД Камчатской области. Надеюсь, что оно уже больше никогда не выстрелит.