Проснулся я от того, что сам себе улыбался. В памяти всплывали обрывки вчерашнего: ликующий экипаж, аплодисменты в ангаре, сияющий единственный глаз Фиво. Трудно было поверить, что этот вечный комок дрожащих нервов, чья жизнь была сплошным руководством по выживанию в условиях тотального невезения, теперь красовался перед командой, пытаясь отдать честь щупальцем. Мы, конечно, немного подтолкнули его к подвигу. Но это сработало! И сработало блестяще.

А за иллюминатором тем временем плыла Бета Геркулеса. Мы приближались к третьей планете системы — газовому гиганту. Сам гигант был для нас недоступен — ни один наш челнок не выдержал бы чудовищного давления в его атмосфере. Но вокруг него могло кружиться несколько спутников — каменных глыб или ледяных миров. Именно их предстояло обследовать, и работа предстояла долгая и кропотливая.

Я потянулся, сладко зевнул и посмотрел в иллюминатор. За ним была лишь вечная, бархатная чернота, усыпанная алмазной россыпью далёких звёзд. Но внутри у меня было самое что ни на есть настоящее утро. Свежее, ясное и пахнущее победой.

В этот момент я живо представил, что на это сказал бы Малинин. Я почти физически услышал его сухой, бескомпромиссный голос: «С точки зрения астронавигации и суточных циклов, ваше текущее состояние нельзя классифицировать как „утро“. Вы находитесь на борту космического корабля в глубоком космосе. Понятия восход и закат здесь не имеют физического смысла. Ваше пробуждение обусловлено исключительно внутренними циркадными ритмами...»

Я усмехнулся и мысленно продолжил за него, пародируя его манеру: «Более того, использование субъективных ощущений для определения времени суток демонстрирует недостаточную дисциплину мышления, что для командира корабля может считаться...»

«А вот это, дорогой мой Александр, — парировал я, направляясь в санузел, — моё личное дело. У меня утро наступает ровно в тот момент, когда я просыпаюсь. И если я решил, что сейчас воскресенье на берегу Тихого океана, то так тому и быть».

Эта небольшая мысленная победа подняла настроение. Я решил закрепить успех настоящим, а не метафорическим утренним душем. Повернул кран... Ничего. Ни намёка на шипение воды, ни единой капли. Постучал по вентилю — молчит.

«Сломалось, что ли?» — промелькнула первая, наивная мысль.

Я вышел из душевой, оделся и вызвал мостик.

— Слушаю, капитан, — почти мгновенно ответил спокойный голос штурмана.

— Алекс, у меня в каюте какая-то проблема с сантехникой. Вода не идёт. Душ не работает.

— Понял. Проверяю.

Послышался стук клавиш.

— Вода в системе есть. Давление в норме. Фильтры работают, — Басов на мгновение замолчал. — Капитан, согласно журналу обслуживания, подача воды в вашу каюту была приостановлена сегодня в 05:13 по корабельному времени.

— Приостановлена? По какой причине? У нас что, экономия? Кончилась техническая вода?

— Запасы воды в норме, — Басов сохранял олимпийское спокойствие. — Основание: дисциплинарное взыскание. Санкция применена автоматически, на основании официально поданного рапорта. Ссылка: Устав Космофлота Земли, пункт 4.4, подпункт «г».

Да что ж такое-то?

Куда ни наступишь, везде это «г»...

Я мысленно пролистал толстенный том Устава. Пункт 4.4... «Безответственная эксплуатация систем корабля, приведшая или способная привести к...»

Да, вот оно: «... к необоснованному риску для жизни и здоровья членов экипажа, включая несанкционированную разгерметизацию помещений с возможным нахождением в них персонала».

А-а-а-а-а, вот оно что!

Операция «Барсик-2». Разгерметизация ангара для катапультирования «Зайца». Формально — да, я отдал такой приказ. Но Фиво был уже внутри корабля, пристёгнутый! Никакого необоснованного риска для жизни и здоровья и в помине не было. Это была чистейшая формальность, крючкотворство высшей пробы!

— А кто подал рапорт? — спросил я, уже зная ответ.

— Старший помощник, капитан Александр Малинин, — голос Басова был подобен гладкой поверхности озера. — В 05:12 по корабельному времени он внёс запись в судовой журнал с соответствующей формулировкой. Система автоматически применила санкцию согласно протоколу. Всё по регламенту, капитан.

Я мысленно представил этот самый пункт 4.4. Его дух, его истинный смысл был кристально чист и прост — не допустить, чтобы живое существо в ангаре погибло от вакуума, от чудовищного перепада давления. Суть — спасти жизнь.

И Малинин, и я это прекрасно понимали. Но Малинин вывернул его наизнанку. Он использовал букву правил, чтобы ударить исподтишка, прекрасно зная, что Фиво был в безопасности внутри корабля. Это была не забота о безопасности, а чистой воды бюрократическая дуэль. Он намеренно проигнорировал суть, чтобы воспользоваться формальным поводом.

Всё по регламенту.

Конечно.

Малинин не мог открыто оспаривать мои приказы, особенно приведшие к блестящей победе. Но он нашёл свою лазейку. Удар ниже пояса, но абсолютно легальный. Лишить капитана душа после триумфа — это так по-Малинински, элегантно и подло одновременно.

— Капитан, — голос Басова нарушил мои невесёлые размышления. — Разрешите вызвать старпома на мостик? Я уверен, что после краткой, но содержательной беседы на тему того, что саботаж боевого духа командира негативно сказывается на боеспособности всего экипажа, он пересмотрит своё...

— Не надо, Алекс, — перебил я его.

Сцена с нашей «воспитательной беседой» с Малининым была заманчива, но бесполезна. Это только дало бы ему повод для новых бесконечных докладных о «неуставных отношениях».

— Спасибо за инициативу, но не в этот раз.

Я почувствовал, как остатки утренней эйфории окончательно испарились.

— Алекс, насколько я помню Устав, — сказал я, мысленно сверяясь с первоисточником, — я не могу снять Малинина до возвращения на базу? Нужны какие-то чрезвычайные обстоятельства?

— Так точно, капитан, — без тени сомнения ответил Басов. — Согласно параграфу 12.7 Устава Космофлота, снятие старшего помощника с должности капитаном возможно только по прибытии на базовую станцию через подачу рапорта командованию. Или в случае прямой угрозы жизни экипажа, или доказанной чрезвычайной некомпетентности, или открытого неповиновения приказу... Однако его рапорт является формально верным, а потому, — Басов сделал многозначительную паузу, — к сожалению, не подпадает ни под один из перечисленных пунктов, служащих основанием для немедленного отстранения.

«К сожалению» в устах Басова, чья речь была образцом бесстрастия, эта обычная формула вежливости прозвучала как полноценная эмоциональная вспышка.

— Понятно, — кивнул я.

Выходит, до станции мне придётся терпеть эту тихую войну.

— Значит, будем действовать строго в рамках правил.

За пару мгновений перед моим мысленным взором пронеслись все эти предстоящие баталии, а мне почему-то этого ой как не хотелось. И не только из-за усталости.

Что-то здесь было не так.

Малинин — педант, да. Формалист, конечно. Но чтобы вот так... целенаправленно, почти с личной неприязнью?

Это было на него непохоже. Его манера — это разносить в пух и прах всех подряд с одинаково безразличным усердием, как будто он не человек, а воплощение некоего бюрократического абсолюта.

А здесь... чувствовалась какая-то странная избирательность. Личный вызов.

Но почему?

Может, он сам метил в капитаны?

Или я когда-то, по незнанию, перешёл ему дорогу — отверг какое-то его «гениальное» предложение и ущемил его самолюбие?

Все эти версии крутились в голове, но ни одна не казалась исчерпывающей. Слишком уж примитивно для такой отточенной, ледяной натуры. Значит, есть какая-то другая причина, лежащая глубже, вне поля моего зрения, которую я пока не разглядел.

И эта мысль была тревожнее самой стычки.

— Скажи честно, Алекс, у тебя в каюте вода есть?