И вот тогда явилась она. Ослепительная во всей своей невозможности — поверхность.

Это был океан. Бескрайний, белоснежный и невероятный. Сплошной покров облаков сверкал в лучах местного солнца, замершего в бездонной выси. Поверхность казалась не просто яркой, а твёрдой: причудливые завитки и башни кучевых облаков создавали иллюзию фантастического ландшафта — сияющих горных хребтов, заснеженных долин, гигантских мраморных дворцов. Свет играл на этих неровностях, отбрасывая глубокие, бархатные тени и создавая стереоскопическую, почти осязаемую глубину.

Фантазия услужливо рисовала картину, что стоит лишь снизить скорость — и шасси мягко коснётся этой пушистой, сияющей тверди, оставив на ней след. А мы, поддавшись нелепому, детскому желанию, выйдем, ступая босыми ногами на прохладную, упругую гладь, и пойдём по облакам в безмятежной, невозможной прогулке. А над нами — лишь вечное, безоблачное небо и яркое, одинокое солнце.

Казалось, даже воздух в кабине наполнился этим светом — чистым, сверкающим, обещающим чудо.

Иллюзия достигла своего пика, когда до облачного щита оставались считанные сотни метров. Он заполнил весь обзор, превратившись в настоящую твердь, в ту самую землю под ногами. Я невольно напрягся, ожидая лёгкого толчка посадки.

И в этот волшебный момент челнок начал входить в облачный слой.

Сначала всё лишь слегка затянуло пеленой — словно дым от костра едва заслонил пейзаж. Очертания сияющих дворцов и долин поплыли, стали мягкими, начали терять резкость. Дымка стремительно густела, превращаясь в молочно-белый, плотный туман. Он заволакивал всё с бешеной скоростью: последние проблески света гасли, и вот уже мир вокруг бесследно растворился в абсолютной белизне.

Иллюзия незыблемой поверхности и мира над ним была настолько полной, что мозг начал протестовать против этой утраты, отказываясь верить в белую пустоту. Глаза, ещё совсем недавно видевшие сияющие ландшафты, теперь напряжённо вглядывались в однородную мглу, пытаясь различить хоть какие-то очертания. Но вокруг простиралась лишь непроглядная, всепоглощающая пелена.

Возникло ощущение, что протяни руку — и даже она исчезнет в этом густом тумане.

Все красоты закончились. Смотреть стало решительно не на что. Я перевёл взгляд на панель приборов и, всё ещё улыбаясь от былого восторга, увидел его. В самом низу, в стороне от основных жизненных показателей, тот самый индикатор, который бессистемно и интенсивно помаргивал.

Время замедлилось. Мысли пронеслись со скоростью света.

«Я совсем про него забыл! Билли не успел проверить!!!»

Не было ни секунды на раздумья. Только инстинкт и та самая паранойя, которая не раз спасала мне жизнь.

— ВСЕМ ДЕРЖАТЬСЯ! — заорал я изо всех сил и вмазал по большой красной кнопке АВАРИЙНОГО КАТАПУЛЬТИРОВАНИЯ.

Последнее, что я увидел внутри челнока, — это ошарашенные лица моей команды. И их вытаращенные глаза, полные непонимания, на которых застыл только один немой вопрос: «Что происходит?»

В этот миг сработала автоматика — с шипящим звуком визор моего шлема опустился, окрасив всё в тёмно-серый, и мир померк.

Чудовищная, сминающая перегрузка вдавила меня в кресло, выжимая воздух из лёгких. Мир пропал, растворившись в рёве и темноте. Я ощутил, как кресло вырывается из пазов, как его швыряет в непроглядную пустоту. А потом — только хаос выстреливаемых кресел. Короткие, яркие вспышки в белой мгле, когда катапульты одно за другим выплёвывали их наружу. И тишина.

Где-то над головой с глухим хлопком, который я почувствовал телом, раскрылся купол парашюта. Падение замедлилось, превратившись в монотонное, покачивающееся парение в бескрайнем ничто. Только белизна. Беззвучная и абсолютная.

Вопреки всякой логике, я всматривался в сплошную молочную пелену, пытаясь силой воли прорезать её, найти смутные тени своих ребят. Это было безумием, и я понимал это. Единственным ответом мира было моё собственное тяжёлое дыхание в шлеме, звучавшее как гулкий отсчёт времени.

«Без паники... Всё должно быть штатно», — эта мысль стала единственной точкой опоры.

Прошло всего пара минут, когда тишину разорвал взрыв. Глухой удар, пришедший снизу сквозь толщу облаков. Без вспышки, только тяжёлый, сокрушающий грохот, от которого содрогнулся воздух. Челнок. Это мог быть только он. И он даже не успел долететь до земли — его разорвало в воздухе.

А спустя несколько минут новый звук, от которого сжалось сердце. Нарастающий, знакомый рёв реактивных двигателей. Резкий, яростный. Это был первый челнок, рванувший с поверхности на полной тяге.

Далёкий рокот, быстро переросший в гул, прошёл прямо подо мной и умчался куда-то ввысь. «Гефест-1». Уходил на орбиту.

Почему?

Если Басов видел взрыв, он бы не отозвал челнок, а приказал искать выживших. Басов цеплялся бы за любой шанс до последнего. Это было непохоже на него. Значит, что-то случилось. Что-то, о чём я не знал.

Прошло минут десять, прежде чем эта туманная пелена стала редеть, превращаясь из густой молочной в сероватую дымку, сквозь которую начали проступать неясные очертания поверхности. Затем в просветах стали вырисовываться силуэты. Сначала один расплывчатый контур слева. Потом ещё один — справа. Ещё. И ещё.

Я принялся считать, ловя взглядом каждое покачивающееся пятно. Один, два, три... десять, одиннадцать. Все. Все на месте. И на каждой фигуре под куполом — характерный блик опущенного визора. Автоматика сработала штатно. Все живы.

Спуск казался бесконечным. Наконец, жёсткий удар встряхнул кресло, а парашют протащил его по земле ещё несколько метров. Я отстегнул ремни и поднялся на ноги, отряхиваясь. Вокруг, на пустынной, песчано-каменистой равнине, один за другим опускались остальные капсулы. Я видел, как мои ребята выбирались из кресел и отстёгивали ремни. Молча, без суеты, потрёпанные, но живые, они начали сходиться ко мне.

Мы собрались на краю каньона, постепенно приходя в себя после жёсткого приземления. Адреналин ещё пульсировал в висках, и в ушах стоял оглушительный грохот взрыва, которого мы не видели, но который почувствовали всем телом. Я сделал быструю перекличку — все живы, всё в порядке, раненых нет.

Именно тогда мой взгляд скользнул по экрану браслета, и я замер. Среди стандартных служебных уведомлений висело одно, выделяющееся красной рамкой приоритета. Входящее сообщение. Время получения... Примерно через тридцать секунд после нашего катапультирования.

В той чехарде, что творилась — оглушительный хлопок, перегрузка, раскрытие парашюта, — я его не видел и не слышал. А сейчас, когда самый угар отступил и команда собралась вместе, оно маячило на экране, словно метка.

Талбо, бледный как смерть, первым нарушил молчание:

— Капитан... Что это было? Почему вы...

Я не ответил. Мой взгляд был прикован к персональному браслету. С ледяным спокойствием я нажал кнопку воспроизведения.

Из динамика раздался ровный, холодный, до боли знакомый голос. Голос Сильвестра фон дер Кампфа. Он звучал панибратски — полный злобы и торжества, приправленный ядовитым презрением.

«Капитан, я крайний противник перехода на личности, но от того бардака, который творится в твоей голове, становится немного не по себе. Рекомендую меньше общаться с зелёными слюнтяями и больше думать о миссии. Хотя зачем тебе теперь мои рекомендации? Не буду скрывать, это сообщение содержит небольшую программу, которая прямо сейчас заблокировала механизм катапультирования, и через минуту ты умрёшь. Можешь прожить целых пять, если прыгнешь в открытый люк. Тогда вместо мириадов мелких кусочков ты станешь мокрой лужицей на дне каньона, но кому теперь какое дело, как именно ты закончишь свою никчёмную жизнь?»

И тут он снова вернулся к своим аристократическим интонациям и театральной манерности, которая в этих условиях звучала даже более отвратительно, чем его хамско-панибратский стиль секундой ранее. Он звучал как актёр, играющий Гамлета. Пафосно. Явно упиваясь и моментом абсолютной власти, и тем, как красиво он облекает банальную подлость в шелуху высокопарных фраз: