— Продолжайте, — сказала я хриплее, чем хотела.

— Да, — ответил он тихо. — Конечно.

Он сел на своё место. Дистанция восстановлена. Формально.

Но внутри у меня что-то сбилось, как сбивается ритм в беге, когда ты вдруг понимаешь: на дорожке рядом бежит тот, кого ты боишься догнать.

Я заставила себя смотреть в экран.

— По делу, — сказала я. — Время.

— По делу, — повторил он.

И мы пошли дальше.

В два часа ночи кабинет стал чужим. Лампа давала слишком белый свет. Кофе давно остыл. Слайды расплывались. Я ловила себя на том, что читаю одну и ту же строку три раза и всё равно не понимаю.

— Анна Сергеевна, — сказал Максим спокойно, — вы уже не видите цифры. Это нормально.

— Нормально — сдать презентацию, — отрезала я.

— Нормально — не упасть на этой презентации, — парировал он.

Я резко поднялась.

— Соколов, вам пора. Мы закончим завтра утром.

Он поднял голову, взгляд прямой.

— Завтра утром — девять. Если мы не добьём этот блок сейчас, вы будете говорить Орлову «я не успела». Это звучит плохо.

— Это звучит как риск, — сказала я.

— Вот именно, — он встал тоже, но не подошёл. — Я могу закончить таблицы. Вы — поспите двадцать минут. На диване. Или здесь, на кресле. Я не трону ничего, кроме файла.

Я почувствовала, как злость поднимается снова. Не на него — на ситуацию. На то, что он говорит разумно. На то, что я хочу согласиться, потому что тело уже сдаётся.

— Я не сплю на работе, — сказала я.

— Тогда вы упадёте на работе, — ответил он. И впервые в его голосе прозвучала жёсткость. Не хамство. Забота, которая не спрашивает разрешения быть заботой.

Я задержала дыхание. В кабинете тикали часы, и их звук был как отсчёт.

— Двадцать минут, — сказала я наконец. — И вы не подходите.

— Обещаю, — произнёс он.

Я села в кресло, опустила голову на подлокотник, закрыла глаза — «на двадцать минут». Я повторила это себе как приказ.

Тело провалилось в темноту сразу, будто ждало разрешения всю неделю.

Я проснулась от того, что стало тепло. Не вокруг — на плечах. И от лёгкого запаха ткани: мужской пиджак, сухой, с ноткой того же древесного аромата.

Я резко открыла глаза.

Кабинет был полутёмным: лампа горела только на столе, остальной свет выключен. За стеклом — ночная синь. Системный блок гудел. Тишина.

Максим сидел у моего стола боком ко мне, сосредоточенно печатал. Не смотрел. Не тянулся. Не делал вид, что «ничего не произошло». Он просто работал.

На экране у него бегали строки таблицы. Он сверял цифры. Иногда останавливался, стирал, перепроверял. Серьёзно. Взросло.

Я пошевелилась — и пиджак чуть сполз. Я машинально сжала ткань пальцами, удерживая тепло, и тут же злилась на себя за этот жест.

Максим услышал шорох, но не повернулся сразу. Сначала закончил строку, нажал Enter, и только потом обернулся — медленно, чтобы не напугать.

— Вы проснулись, — сказал он спокойно.

— Сколько… — голос был сухой.

Он посмотрел на часы.

— Двадцать две минуты.

Я выпрямилась, пиджак остался на плечах. Я могла бы тут же снять и вернуть. Должна была. Но руки не послушались сразу — в этом тепле было что-то унизительно приятное.

— Почему вы… — начала я и оборвала себя. Не «почему». Это вопрос личный. — Таблицы?

— Готовы, — сказал он. — Осталось внести в презентацию и проверить связку на втором сценарии.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли в единый файл. В висках стучало.

— Давайте, — сказала я коротко. — Быстро.

Мы снова сели работать. Только теперь в кабинете было другое напряжение — не яркое, не опасное. Глубокое. Как подводное течение: ты не видишь, но оно двигает.

Я сто раз ловила себя на желании посмотреть на него дольше. На желании спросить что-то не про цифры. На желании сказать «спасибо» нормальным голосом, а не официальным.

Я не сказала. Я не имею права.

К трём ночи презентация стала цельной. Я сохранила файл, сделала резервную копию, отправила ассистенту пометку «финал». Руки дрожали не от страха — от усталости и адреналина.

— Всё, — сказала я и поднялась. — Соколов, спасибо. Теперь вам точно пора.

Он тоже встал.

— Да, Анна Сергеевна.

Он произнёс это без обиды. Без «я же помог». И именно поэтому мне вдруг стало… пусто. Как будто человек, который держал рядом с тобой стену, собирается уйти, и ты снова останешься один на один с холодным стеклом и улыбками Крыловой.

Я сняла пиджак и протянула ему.

— Ваше.

Он взял — аккуратно, без касания моих пальцев. Дистанция. Всегда.

Но я уже чувствовала ткань на коже, как память.

— Анна Сергеевна, — сказал он на пороге, застёгивая пуговицу. — Я ушёл. Спасибо за доверие в работе.

Я хотела ответить привычным «свободны». Хотела спрятаться в должность. Вместо этого из меня вышло другое, почти беззвучное:

— Ночь доброй не бывает, Соколов.

Он задержал взгляд на секунду. Прямой. Честный.

— Бывает, — сказал он тихо. — Когда вы не одна.

Я не успела ответить. Дверь закрылась мягко, как будто кабинет сам решил сохранить тишину.

Я стояла посреди офиса, в котором не было людей, и слушала гул системного блока. В горле было сухо. Пальцы всё ещё помнили тепло пиджака, и это было страшнее любой интриги.

Потому что интриги можно просчитать.

А то, что происходит с телом, когда тебя просто не предают — нельзя.

Я опустилась в кресло, посмотрела на идеально выстроенные слайды и поняла: завтра Орлов увидит результат. Крылова — тоже.

И если она увидела нас сегодня в ночном офисе… если хоть кто-то увидел… то моя валюта превратится в чужую монету.

Я закрыла ноутбук. В темноте стекло отражало меня — уставшую, живую, слишком настоящую для этой игры.

И впервые за долгое время мне захотелось не победить.

Мне захотелось, чтобы он вернулся.

Максим

Дождь бил в стекло так настойчиво, будто хотел попасть внутрь — и доказать, что ночь тоже умеет быть настырной. Я стоял на кухне с телефоном в руке и третий раз перечитывал черновик сообщения, которое не отправлю. В квартире пахло старыми книгами — я достал их с полки просто чтобы занять руки — и корицей, которую не планировал добавлять в вечер.

Мне было двадцать восемь, у меня была хорошая работа, новая позиция, честный план карьеры. И всё равно в эту субботу мне не удавалось сделать простое: открыть книгу и прочитать хотя бы страницу. Потому что в голове жила одна мысль — Берёзкина. Анна Сергеевна. Не её лицо. Её молчание.

Три секунды — и я уже слышал её голос: «Соколов, это последний раз…». Четыре недели прошло, а звучит так, будто вчера. Мы выдержали дистанцию. Формально. Но в этой дистанции что-то незаметно смещалось — каждый день, по миллиметру.

Лифт в «Вектор Групп» всегда ехал медленно, как будто специально давал людям шанс передумать. Мы с Анной Сергеевной ехали в нём один раз всего семь секунд — и за эти семь секунд я понял больше, чем за некоторые часовые встречи.

Она стояла ровно, взгляд в двери, руки спокойно. Я — чуть сбоку, чтобы не давить. Мы могли бы сказать что-то про погоду. Про отчёты. Про «как прошла неделя». Мы не сказали ничего. И тишина стала отдельным объектом: тяжелее, чем металл лифта.

В архиве она уронила папку — редкое, почти невозможное для неё движение. Я поднял быстрее, чем успел подумать, и протянул обратно. Пальцы наши не встретились. Она взяла бумагу за край, как улики.

— Спасибо, — сказала она. — Пожалуйста, — ответил я.

И всё. Но потом я поймал себя на том, что запомнил эту «спасибо» по тембру. Оно было человеческим. Тёплым — на секунду.

В чате отдела однажды случилось чудо: от неё прилетел смайл. Не сердечко, не «няшность» — просто короткий знак, что она увидела, приняла, отметила. И я, взрослый мужчина, сидел и смотрел на этот смайл дольше, чем на финансовую модель.