И всё равно пальцы на секунду задержались на краю бумаги. Смешно, но бумага в этот момент казалась мне надёжнее любых обещаний.

Я взглянул на часы.

Анна написала вечером пятницы. Значит, она знает, что Крылова уже рядом. Значит, она будет осторожна до одержимости. Значит, она не придёт в офис «просто так». Но в воскресенье она может прийти — потому что воскресенье даёт ей возможность действовать без зрителей. И потому что она не умеет сидеть и ждать, когда её атакуют.

Я набрал ей короткое сообщение.

«Я буду в офисе сегодня до 14:00. По документам для Орлова. Если тебе нужно — зайди, как удобно».

Я не писал «серьга». Не писал «Крылова». Это слово само по себе — приманка.

Отправил и отложил телефон экраном вниз.

И только после этого услышал звук.

Шредер.

Не рядом, не на нашем этаже? Нет — точно на нашем. Тонкий, ровный, механический звук работающего шредера, который обычно теряется в дневном шуме, а сейчас прорезал пустоту, как нож.

Кто-то здесь.

Я встал медленно, не делая резких движений. Пустой офис превращает человека в тень, а тень — в подозрение. Я пошёл по коридору, стараясь, чтобы шаги были обычными, не «крадущимися». Стеклянные стены переговорок отражали меня в разных углах — будто вокруг ходило несколько Соколовых, и все они напряжены.

Звук шредера стал громче возле кабинетов топов. Я остановился у поворота и посмотрел.

Дверь в кабинет Крыловой была приоткрыта. Свет внутри горел. И шредер действительно работал — ровно, упорно, как будто она не может жить без того, чтобы что-то уничтожать.

Я почувствовал, как внутри поднимается холод. Крылова не пришла «поработать». Крылова пришла контролировать следы.

Я мог бы уйти. Мог бы сделать вид, что не видел. Но тогда она увидит меня. А если она увидит — она захочет понять, зачем.

Я шагнул дальше — в поле её зрения, но с таким выражением лица, которое в офисе означает одно: «работа».

Она подняла голову от стола и улыбнулась — официально, спокойно. На ней был строгий костюм, как будто воскресенье не существует.

— Максим Валерьевич, — сказала она так, будто мы встретились в понедельник на летучке. — Какая редкость. Вы тоже… не умеете отдыхать?

— Нужно доделать отчёт для Орлова, — ответил я. — Он попросил в понедельник с утра.

Это было правдой настолько, насколько в корпоративном мире вообще существует правда: Орлов всегда хочет всё «в понедельник с утра». Даже если не просил.

Крылова посмотрела на меня внимательно. Не изучающе — оценивающе. В её лице не было агрессии. Было то, что хуже: она выбирала, стоит ли тратить на меня ресурсы прямо сейчас.

— Похвально, — сказала она. — Эффективность — редкое качество.

Шредер продолжал тихо жужжать. Я кивнул.

— А вы?

— Этика, — произнесла она легко, будто говорила о погоде. — Я как руководитель обязана контролировать, чтобы у нас всё было… корректно. Вы же знаете, в компании сейчас повышенное внимание к конфликтам интересов. Репутационные риски. Процедуры.

Она произносила эти слова с таким спокойствием, будто читала инструкцию к чайнику. Но в воздухе от них стало плотнее.

— Конечно, — сказал я. — Процедуры важны.

Крылова чуть повернула голову, словно прислушалась к моему тону. И улыбнулась снова — не теплее, просто чуть шире.

— Кстати, — сказала она, — я видела, вы часто остаетесь допоздна. Это достойно уважения. Только… важно, чтобы всё выглядело правильно. Особенно рядом с людьми, чьи карьерные решения сейчас на столе у Орлова.

Анна.

Она назвала её не по имени, но я услышал.

Я сделал паузу — достаточно короткую, чтобы не выглядеть настороженным, и достаточно длинную, чтобы показать: я понимаю смысл.

— Я работаю, — сказал я. — Всё, что я делаю в офисе, относится к проектам.

— Я рада, что вы это понимаете, — ответила Крылова.

И в этот момент она посмотрела на распечатку графика клининга, лежащую у неё на столе. Быстро, будто случайно. Но это было не случайно: она демонстрировала инструмент.

Я понял: она отслеживает даже время уборки, чтобы понимать, кто может оказаться на этаже один. Она строит карту.

Внутри меня снова поднялся жар — теперь уже настоящий, злой. Но злость здесь бесполезна. Здесь полезны только ходы.

— Тогда я пойду, — сказал я. — Нужно успеть до четырёх, чтобы отправить финал.

— Конечно, — кивнула Крылова. — Хорошей работы.

Я развернулся и пошёл обратно. И только на втором шаге почувствовал: она смотрит мне в спину. Не как женщина. Как охотник.

Анна пришла в 13:17.

Я увидел её издалека — по походке. Она двигалась по пустому коридору так, будто идёт по сцене: ровно, спокойно, без суеты. Но я знал её достаточно, чтобы заметить микродеталь: пальцы на ремешке сумки были чуть напряжённее, чем обычно. Значит, внутри у неё всё сжато.

Она не посмотрела на меня сразу. Сначала прошла мимо моего стола к принтеру, как будто пришла только за распечатками. И только когда принтер загудел и выплюнул первый лист, она чуть повернула голову.

Наши взгляды встретились на секунду. Не больше.

Этого было достаточно, чтобы я понял: она здесь не за бумагой. Она здесь за воздухом.

Я встал и пошёл к принтеру, держа в руках папку «Приложение № 3». Движение выглядело естественно: я как подчинённый несу руководителю документы. Никакой романтики. Никакой тайны. Просто офис.

Анна стояла у принтера, забирая листы. Свет ламп делал её лицо бледнее, чем оно бывает у окна, но глаза оставались теми же — острыми, умными, слишком взрослыми.

— Анна Сергеевна, — сказал я официально.

— Максим Валерьевич, — ответила она так же официально.

Мы были идеальны. И в этом совершенстве было что-то страшное: чем идеальнее маска, тем заметнее малейший сбой.

Я положил папку на край принтерного стола, рядом с её листами.

— Здесь приложение к отчёту. Вы просили структуру по рискам и цифры. Я собрал в один комплект.

Это звучало как работа. Это было работой. Просто внутри этой работы лежала серьга — маленький конверт, который мог вернуть Анне возможность дышать.

Анна посмотрела на папку.

Её пальцы на секунду зависли над обложкой. Она не торопилась. Она всегда делала вид, что у неё нет эмоций. Но я видел, как у неё чуть ускорилось дыхание — едва заметно, по ключицам.

— Хорошо, — сказала она. — Оставьте.

— Я лучше отнесу вам в кабинет, — ответил я.

Это было логично: руководителю не носят папки к принтеру. Руководителю носят в кабинет.

Анна кивнула и повернулась к своим листам. Я взял папку и пошёл рядом с ней по коридору.

Нам нужно было пройти мимо стеклянной переговорки, за которой открывался вид на кабинет Крыловой. И я почувствовал кожей: она где-то рядом. Даже если её не видно — она в этом воздухе.

У кабинета Анны я остановился.

— Я оставлю на столе, — сказал я.

— Да, — ответила она.

Она открыла дверь. Я вошёл на полшага, положил папку на край её стола — аккуратно, как кладут доказательство, которое должно выглядеть как отчёт. И в этот момент наши пальцы случайно соприкоснулись — совсем чуть-чуть, когда она придержала папку, чтобы она не съехала.

Секундный контакт. Тёплый. Короткий. Опасный.

Я убрал руку сразу, будто обжёгся. Не потому что мне было неприятно. Потому что я не имел права оставлять след.

— Если будут вопросы — я на месте, — сказал я.

Анна подняла на меня взгляд. В нём было всё, что она не может произнести в офисе: «Ты понимаешь, что делаешь?» и «Спасибо».

— Хорошо, — сказала она вслух.

И закрыла дверь.

Я вышел в коридор и заставил себя не стоять под её кабинетом. Это выглядело бы странно. Я пошёл дальше, к стеклянной перегородке, за которой была видна часть её кабинета — угол стола, лампа, тень её силуэта. Я встал так, будто смотрю на общий план этажа. Будто просто думаю.

Шредер снова зажужжал где-то неподалёку. И от этого звука у меня в ушах появился тонкий звон: как будто здание напоминало, что здесь уничтожают не только бумагу.