— Видишь? Иногда достаточно просто предложить пирог — и мир становится чуть менее враждебным.

Буломира тихо рассмеялась.

— Главное, чтобы этот мир не решил, что пирог — это магический артефакт, и не начал требовать его на каждом перекрёстке, — прошептала она. — А то придётся открывать филиал пекарни.

А впереди уже виднелся силуэт маленькой деревянной хижины, из трубы которой шёл дым, а в окне горел тёплый свет. И, возможно, там был чай. Или хотя бы место, где можно спокойно составить новый план. Потому что старый — с «просто посидеть в парке» — явно пошёл не по сценарию. Зато теперь у него появился шанс стать легендой.

Тропинка, которая поначалу вела себя прилично, вдруг сделала изящный вираж и уползла в сторону, будто вспомнила, что у неё там важное дело. Буломира посмотрела ей вслед с таким уважением, словно перед ней был не кусок земли с травой, а заслуженный мастер своего дела, который знает себе цену.

— Слушай, а она точно не живая? — спросила она, наклоняясь и будто прислушиваясь к земле, к каждому камешку и травинке. — Или у неё просто день не задался? Может, её кто-то обидел?

Протоколий тяжело вздохнул — так, будто каждый её вопрос отнимал у него по минуте жизни, а запас этих минут и так был на исходе. Он тыкал пальцем в планшет, где бежали строчки, подозрительно похожие на жалобу от тропинки третьей категории: «Клиент недоволен, просит сменить покрытие».

— Тропинки и есть живые, — буркнул он, не поднимая глаз. — Это магические маршруты, которые реагируют на намерения и эмоции. Если ты идёшь «как положено», тропинка ведёт. Если сомневаешься или злишься — она начинает петлять.

Буломира кивнула, будто услышала самое логичное объяснение за день, и даже сделала пометку в своём блокноте: «Тропинки = коллеги в понедельник утром».

— Ага, то есть если я просто хочу спокойно дойти до булочной, тропинка меня поймёт?

Протоколий уставился на неё так, будто она только что предложила тропинке вступить в профсоюз и начать коллективные переговоры.

— Тропинки не понимают желаний, — отрезал он. — Они реагируют на дисциплину. На чёткое намерение. На соблюдение правил.

— То есть мне надо мысленно написать приказ: «Тропинке надлежит вести меня к чаю»? — уточнила Буломира, доставая из кармана ручку и маленький блокнот. — И поставить подпись? И печать? Желательно гербовую.

Завардус, который всё это время тихо плыл рядом, издал звук, похожий на сдержанный смешок, будто пытался спрятать улыбку за паром.

— Она иронизирует, — пояснил он Протоколию, как будто тот мог этого не заметить. — Но в её иронии есть зерно истины.

Протоколий проигнорировал и иронию, и зерно.

— Просто не сомневайся, — процедил он. — Иди уверенно. Как будто ты точно знаешь, куда идёшь. Даже если не знаешь.

Буломира выпрямилась, расправила плечи и сделала шаг вперёд с видом человека, который твёрдо решил: «Я знаю, куда иду. Примерно. В сторону чая. Или хотя бы в сторону чего-то тёплого и съедобного».

Тропинка тут же вильнула, сделала петлю и попыталась увести их к большому пню, на котором сидела грустная лягушка в крошечной шляпке. Шляпка была тёмно‑зелёной, в тон коже лягушки, и сидела так аккуратно, будто её специально подгоняли по размеру.

— Видишь? — торжествующе сказала лягушка, будто это была её личная победа. — Она тоже не любит неуверенность.

На секунду в воздухе повисла тишина. Даже ветер как будто затаил дыхание.

А потом Буломира моргнула. Потом ещё раз. Она медленно наклонила голову, потом чуть отклонилась назад, словно пыталась рассмотреть лягушку под другим углом — вдруг это просто тень, или игра света, или кто-то повесил на пень забавную игрушку. Но лягушка не исчезала. Она сидела, гордо поджав лапки, и смотрела прямо на Буломиру. И говорила. И была в шляпке.

Буломира резко отвернулась, закрыла лицо ладонями и пробормотала, приглушённо и отчаянно:

— Я точно сошла с ума. Лежу сейчас где‑то в психдиспансере в смирительной рубашке, а всё это мне чудится. Наверное, мне дали какой‑то очень сильный успокоительный, и теперь мой мозг решил устроить полный карнавал.

Она постояла так пару секунд, глубоко дыша и пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли в кучку. Потом медленно опустила руки, посмотрела на Протоколия, который смотрел на неё с выражением «я же говорил, не надо сомневаться», потом на Завардуса, который деликатно делал вид, что ничего не заметил.

И вдруг уголки её губ дрогнули. А потом она рассмеялась — тихо, немного нервно, но искренне.

— Ладно, — сказала она, снова поворачиваясь к лягушке и уже улыбаясь во весь рот. — Если это галлюцинация, то очень стильная. У тебя классная шляпка. Честно.

Лягушка гордо поджала лапки.

— Спасибо, — ответила она, слегка наклоняя голову, будто принимала комплимент на светском приёме. — Я наблюдатель. Фиксирую нарушения.

Буломира наклонилась к ней, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Слушай, если увидишь, что Протоколий слишком уж зарывается, дай мне знать. Я тебе за это… ну, не знаю… муху принесу. Или печенье. Тут, наверное, печенье тоже едят?

Лягушка на секунду задумалась, будто взвешивала предложение.

— Печенье — это хорошо, — признала она. — Особенно овсяное.

Протоколий застонал и прикрыл глаза ладонью, будто пытался стереть эту сцену из реальности.

— У нас нестабильный узел, — напомнил он, словно это было универсальное заклинание против безумия. — Нам не до чаепитий и не до переговоров с наблюдателями в шляпках.

— Зато у нас есть план, — бодро сказала Буломира. — Мы идём туда, где тепло. И желательно, чтобы там был чай. И, может быть, кусочек пирога. Не весь, я поделюсь.

Завардус важно кивнул.

— С пирогом всегда проще договариваться, — подтвердил он. — Даже с тропинкам.

Тропинка, будто услышав это, перестала вилять и легла ровно, как будто решила: «Ладно, с этими лучше не спорить».

И они пошли дальше — странная компания: уставший смотритель, ироничная женщина с пирогом, философствующий чайник и лягушка‑наблюдатель в шляпке, которая время от времени тихо комментировала:

— Фиксирую: намерение стабилизировано. Движение — вперёд.

Буломира улыбнулась. Пусть это и было безумие, но в нём определённо был свой шарм.

Утро выдалось таким тихим, что даже листья, казалось, шептались вполголоса, чтобы не спугнуть рассвет. После вчерашних приключений у трёх сосен, встречи с Завардусом, «Господином Протоколом» и лягушкой в шляпке Буломира надеялась, что новый день будет попроще. Ну, хотя бы без говорящих предметов.

Они пришли в деревню ближе к полудню: Протоколий шагал впереди с видом человека, который знает дорогу, но не факт, что она знает его; Завардус тихо плыл рядом, время от времени комментируя: «Слева — опасная кочка. Рекомендую обойти»; а Буломира шла последней, прижимая к себе контейнер с остатками лимонного пирога, как талисман против любых неприятностей.

Деревня поначалу выглядела самой обычной: аккуратные домики, дымок из труб, курица, важно расхаживающая по двору, будто проверяла, всё ли в порядке. Буломира даже выдохнула с облегчением: «Ну вот, наконец‑то место, где тропинки не устраивают бунт, а люди не смотрят на тебя как на причину всех бед».

Но чем дальше они шли, тем страннее становилось. Сначала старик Ерофей, который знал эти леса с пелёнок и мог бы с закрытыми глазами дойти до дальнего ручья, третий раз за утро выходил к колодцу и бормотал: «Я же только вышел за водой, а он опять тут!» Потом молодая торговка с корзиной яблок кружила возле собственной лавки, повторяя: «Я же только вышла на пять минут!» Даже местный кот, обычно вальяжно дремлющий на заборе, метался туда‑сюда, будто пытался догнать собственный хвост — и заодно понять, куда подевалась привычная тропинка к миске.

А все взгляды в какой‑то момент неизбежно останавливались на Буломире. Она как раз остановилась у колодца, взяла кружку, налила воды — и сделала большой, жадный глоток. И только потом, когда прохладная влага коснулась языка, поняла: что‑то не так. Вода пахла… не то чтобы тиной, не то чтобы железом, а именно тем самым «пахнет жареным», когда ты точно знаешь, что сейчас начнётся разговор, которого ты очень не хотел.