А тропинка, будто услышав этот смех, легла ровно и спокойно, как будто тоже была довольна тем, что в деревне снова всё на своих местах.

Буломира откусила кусочек пирога, зажмурилась от удовольствия — и вдруг пошатнулась назад, неловко задела ногой старый пень, потеряла равновесие и плюхнулась прямо через него, прямо в сторону трёх сосен.

Мир на секунду потемнел, будто кто‑то быстро моргнул, а когда она снова открыла глаза, вокруг уже не было ни деревни, ни старосты, ни лягушки в шляпке. Она лежала на мягкой траве у знакомой лавочки в городском парке. В руке всё ещё был зажат кусок пирога.

Буломира села, растерянно огляделась, и сердце у неё сжалось от внезапной пустоты. Всё было таким обычным: прохожие шли по дорожкам, ветер шелестел листьями, где‑то вдалеке смеялись дети. Но теперь это казалось слишком простым, почти скучным.

— Я буду скучать по вам…

Слёзы всё‑таки покатились по щекам, но она не стала их вытирать. Просто постояла ещё немного, будто надеясь, что если очень сильно захотеть, то тропинка снова появится и поведёт её обратно.

Потом она склонила голову и пошла по парку в сторону дома, тихо шмыгая носом и крепко сжимая значок в ладони.

С того дня Буломира возвращалась в парк каждый день. Она приходила к трём соснам, бродила вокруг них, прислушивалась к шороху листьев, к скрипу веток, к далёким городским звукам — и всё ждала, что вот сейчас земля чуть дрогнет, воздух станет гуще, и знакомая тропинка снова потянет её за собой.

Иногда она приседала на корточки и шептала:

— Ну давай, покажись хоть краешком. Хоть намёком. Я же не прошу вернуть всю деревню. Просто дай понять, что ты где‑то рядом.

Но тропинка молчала. Сосны стояли спокойно, будто и не помнили никакой магии.

Проходили дни. Осень потихоньку подкрадывалась к парку: листья становились жёлтыми, трава — сухой, а воздух — прохладным. Буломира всё равно приходила. Иногда брала с собой пирог. Иногда просто сидела на лавочке и смотрела на сосны, будто они могли ей что‑то рассказать.

И вот в один из таких дней она снова бродила у сосен, уже почти без надежды, скорее по привычке. И вдруг заметила что‑то знакомое, блеснувшее в траве.

Тот самый значок. Он лежал чуть в стороне, наполовину прикрытый опавшим листом.

Буломира замерла, потом медленно наклонилась и подняла его. Пальцы дрогнули, когда она коснулась гравировки: три сосны, тропинка, чашка чая. И в этот момент её накрыло — не просто грусть, а целая волна тоски по тем странным, нелепым, но таким живым дням.

Слезы хлынули сами собой. Она села прямо на траву, прижала значок к груди и заплакала, не стесняясь ни редких прохожих, ни прохладного ветра, ни того, что выглядит, наверное, очень странно — взрослая женщина плачет у трёх сосен в городском парке.

— Прости, — шептала она, будто обращаясь к самой тропинке. — Я думала, что смогу просто вернуться. Думала, что если буду приходить каждый день, ты меня узнаешь…

И тут рядом раздался тихий, знакомый голос:

— Иногда тропинки не узнают. Иногда они просто ждут, когда ты сама перестанешь бояться, что всё исчезло.

Буломира резко подняла голову.

Перед ней стоял Протоколий. Не в строгом костюме с планшетом, а в обычных джинсах, лёгкой куртке и кроссовках. И улыбался той самой улыбкой, в которой смешивались серьёзность и тепло.

Она всхлипнула, потом рассмеялась сквозь слёзы и вдруг выпалила:

— Колька!

Протоколий на секунду замер, а потом расхохотался — громко, искренне, так, что даже пара голубей вспорхнула с ближайшей ветки.

— Вот оно что, — выговорил он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Значит, теперь я официально «Колька».

Буломира смущённо уткнулась носом в рукав, но тут же подняла голову, не в силах сдержать улыбку.

— Прости! — сказала она, всё ещё всхлипывая. — Просто… это слово само выскочило. Оно такое… настоящее. Не «Протоколий», не «инспектор», не «ответственный за маршруты»… а просто Колька.

Он шагнул вперёд, сел рядом с ней на траву, не думая о том, что джинсы могут испачкаться, и обнял её — крепко, по‑дружески, так, как обнимают тех, кого давно не видели и очень рады встретить.

— Ничего, — тихо сказал он. — Мне даже нравится. Пусть будет Колька. Для своих.

Буломира прижалась к его плечу, глубоко вздохнула, и вдруг почувствовала, как тяжесть, копившаяся в груди все эти дни, потихоньку уходит.

— Ты как меня нашёл? — спросила она, шмыгнув носом. — Это опять магия?

Протоколий чуть отстранился, достал из кармана куртки небольшой бумажный пакет и протянул ей.

— Никакой магии, — сказал он с хитрой полуулыбкой. — Ну, разве что чуть‑чуть. Я просто знал, что ты будешь приходить к соснам. А тропинки… они ведь не только ведут. Они ещё и подсказывают, где искать тех, кто им дорог.

В пакете оказался пирог. Тёплый, с золотистой корочкой.

Буломира рассмеялась, взяла пирог и тут же отломила кусочек.

— С фактором выпечки, — сказала она, подмигнув. — Лучшее заклинание из всех.

Они посидели ещё немного у сосен, ели пирог, болтали о пустяках, будто и не было этих дней разлуки. А потом встали, отряхнули траву с одежды и пошли по парку — рядом, плечом к плечу.

И если очень внимательно прислушаться,

то где‑то между деревьями можно было уловить тихий,

довольный шёпот:

тропинка была рада, что снова ведёт тех, кому это действительно нужно