— В синюю лунку?

— Ну и не только. Я тут сутки, а подобных баек от местных уже наслушался с полдесятка. А тут еще навигатор глючит.

— Я не верю и не не верю, — чуть подумав, дипломатично ответил я, не желая вступать в открытый конфликт с марийскими духами. — Доказательств предъявить не могу, но я в Морках побольше, чем вы, Борис Альбертович, пожил, можно сказать, успешно ассимилировался в окружающую среду, а потому повидал тут всякое.

— Это уход от ответа, — неодобрительно заметил Терновский. — Совсем на тебя не похоже, Сергей.

— Это позиция исследователя, — серьезно сказал я. — Но, если вам действительно интересно, могу рассказать про пару на самом деле загадочных случаев, произошедших лично со мной.

Генка справа от меня улыбнулся в окно, и я разглядел это краем глаза.

А Борька махнул рукой:

— Ладно, расскажешь. А можешь вообще статью написать и назвать ее… э-э-э… Да вот: «Геоэкология карстового водоема в зоне влияния локальной температурной аномалии на основе геоморфометрического анализа рельефа». Звучит?

— Звучит, — согласился я. — Или вот так еще можно: «Циклическое механическое напряжение льда вследствие подвижек в придонном слое».

— Епиходов, ты все-таки немного ученый, — ухмыльнулся Борька. — Так и быть, признаю.

— Стараюсь, Борис Альбертович.

Потом разговор перешел на другие темы, и Наиль спросил:

— А Слепое озеро это ваше, Геннадий, в границах нацпарка?

— Нет, не в границах, — ответил Генка. — Слепое — оно частное, в стороне от Марий Чодра. Туда и дорога обычная, и рыбачить можно, и костер развести.

— А Глухое как же? — спросил я.

— Глухое, Николаич, — это другое озеро, — пояснил Генка. — Оно в самом нацпарке, в Марий Чодра. Туда без сотрудника парка не пускают, и любительский лов запрещен, и костер разводить нельзя. Глухое и Слепое часто путают, потому что названия… э… похожие, и оба карстовые, но это разные озера. Мы едем на Слепое.

— А вот вы, Геннадий, говорили, что там налим есть? — поинтересовался Наиль. — Его разве можно ловить?

— Налима сейчас ловить вообще нельзя, — вздохнул Генка. — С пятнадцатого декабря по тридцать первое января. Это правило по всей республике. А жаль, уж больно вкусен.

— Понятно, — сказал Наиль, кивнул и снова замолчал.

Тут «жигуленок» впереди нас прошел крутой поворот, и Анатолий сбросил газ.

Я тоже притормозил, выдерживая дистанцию. По правую руку лес расступился, и в просеке стало видно укатанную дорогу, уходящую в глубь чащи. На самом ее краю стоял поднятый ржавый шлагбаум, а справа от него — пустая бытовка с заколоченным окном. Колея за бытовкой шла дальше и через десяток метров терялась в снегу.

Анатолий аккуратно завел «жигуленок» в просеку, проехал еще метров двадцать, потом мягко тормознул и заглушил мотор. Я остановился за ним метрах в пяти. Стало слышно, как в моторных отсеках обеих машин щелкнуло остывающее железо и где-то далеко в лесу прокричала ворона.

— Приехали, дорогие гости, — спокойно сказал Генка, открывая дверь. — Дальше пешком.

С этими словами он вышел из машины, и в кабину сразу же дунуло холодом.

Я открыл свою дверь, начал выходить и тут же провалился в снег по щиколотку. Генка уже открывал багажник. Наиль вышел с другой стороны и аккуратно прикрыл дверь, прихватив папку с документами.

Из «жигуленка» впереди вышли Анатолий, Григорий и Игорек и тут же двинулись в нашу сторону.

— Сколько идти? — деловито уточнил Борька, предусмотрительно застегивая пуховик до горла.

— Да ерунда, километра полтора, — ответил Генка. — Если налегке — минут за двадцать дошли бы, но с санями — чутка больше. Считайте, минут сорок.

— Снаряжение само себя не понесет, Борис Альбертович! — злорадно сообщил я. — Мы вас тоже привлечем, не переживайте.

Борька только хмыкнул, после чего вытащил телефон, посмотрел на экран и нахмурился.

— Связи по-прежнему нет, — расстроенно сообщил он.

— А вы ее в Морках оставьте, — сказал Генка. — На льду не она вам нужна, на льду нужны шапка и водка.

— Щас! — строго сказал Анатолий. — До вечера водку не трогаем, Алексеич. Я тебе сто раз говорил. Лед только встал, а нас семеро. Мало ли что!

— Дотерпим, дотерпим, — миролюбиво согласился Генка. — Я ж не предлагаю прямо сейчас. Просто Борис Альбертовичу объясняю, какие у нас на сегодня приоритеты.

Григорий тем временем встал у задней двери, чтобы принимать то, что Генка ему оттуда подавал, складывая на укатанный снег у колеса.

Анатолий с Игорьком сложили свои сумки рядом с растущей кучей. Анатолий тут же встал помогать Генке — принимал из багажника одни сани, пока Гришка с другой стороны вытягивал вторые. Я ему помогал. Игорек остался у кучи и начал распределять вещи под укладку. Наиль, не зная, куда себя девать, стоял в стороне вместе с Борькой.

— Игорек, ты палатку давай, — сказал Гришка не оборачиваясь. — Она самая тяжелая, так что пусть ляжет в самый низ, остальное сверху.

Игорек молча взял сверток с палаткой-кубом и понес к саням.

— А я что? — спросил деловито Борька. — Чем помочь-то?

— Свои вещи не забудьте, рюкзачок тот же, Борис Альбертыч, — сказал Григорий. — Ну и термос, если там что осталось, не забудьте.

Через десять минут двое саней были загружены и связаны стропами. Сверху Григорий положил длинную пешню с заточенным наконечником, обмотанным куском холстины, чтобы не цеплялась.

— Алексеич, ты первый, — сказал он Генке. — Толян со вторыми санями за ним. Я замыкаю. — И объяснил для нас: — Я тут самый опытный, буду смотреть по льду, потому что с хвоста виднее, кто куда лезет. Если кто-то отстал или пошел не туда — с хвоста сразу видно. А впереди только дорогу видишь, людей не контролируешь.

Генка накинул веревку от своих саней через плечо. Анатолий принял вторые.

И мы пошли.

Тропа шла по укатанной лесовозной колее. Сначала узкая, потом расширилась, и стало видно, что по ней этой зимой ходили: снег был утоптан, сбоку отпечатались собачьи лапы. Видимо, тут промышляли охотники. Других следов я не разглядел.

Мы шли цепочкой. Под нашими ногами хрустел снег. Впереди тянул свои сани Генка, ровным шагом, без рывков. За ним шел Анатолий со вторыми санями — без шума, спокойно, видно было, что он привык. За Анатолием — я. За мной — Игорек, потом Наиль с маленьким рюкзаком за плечами, следом Борис. Гришка замыкал.

Борька поначалу расспрашивал мужиков про местную природу, но вскоре ему стало не до разговоров. Он покраснел, начал отдуваться, потом перестал спрашивать про окрестности, только сосредоточенно смотрел под ноги и громко хекал.

Я обернулся к нему пару раз, и Система молча подтвердила то, что я и так видел: тахикардия и сбитое дыхание. Последствия малоподвижного образа жизни московского профессора давали о себе знать, пока ничего критического, но Борьке стоило начать хотя бы ходить на прогулки вокруг дома. Надо будет поговорить с ним на этот счет. Или с Марусей, а уж она ему втолкует.

— Борис Альбертович, — сказал я. — Сбавьте шаг.

— Я нормально, — буркнул он сквозь зубы.

— Не нормально, я же вижу.

— Епиходов, отвяжись, — пропыхтел Терновский, вытер варежкой лицо, но шаг все-таки сбавил.

В лесу было тихо. Ни ветра, ни птиц, и только где-то очень далеко пару раз хрустнуло сухое дерево.

— Геннадий, — сказал Борька, когда отдышался. — А правда, что у вас тут зимой бывает под минус пятьдесят?

— Да вы что! Брешут! Максимум минус сорок семь, — отозвался Генка, идя теперь сбоку от Борьки. — А так обычно минус тридцать. Так что нам сейчас повезло, минус десять — это курорт!

— Тепло в смысле? — не понял Борька.

— Ну да. Дышится легко, ничего не щиплет. А вот когда минус двадцать пять и ниже — там уже неприятно. Ноздри слипаются, глаза стекленеют, дышать через шарф приходится, иначе горло и легкие как бритвой режет.

Борис посмотрел на меня, и я кивнул: дышится по местным меркам отлично.

— Гриш, — позвал он назад. — А озеро далеко еще?