Я замерла под его руками. — Зашла в кофейню, — выдохнула я, стараясь звучать максимально естественно, словно речь о чём-то обыденном. — За латте. Отдышаться после офисного ада. Очередь была... ну, ты знаешь. — Ложь легла на язык, как пенка на кофе. И так же предательски шипела у меня внутри.

Пальцы на моих плечах не дрогнули, но... их напряжение изменилось. Стало плотнее. Целеустремлённее. Словно он уже не массажировал, а искал что-то. Следы? Запах? Правду? — Кофейня, — повторил он ровным голосом, в котором, однако, послышались знакомые по первым дням металлические нотки. — Там крепко пахнет кофе. И духами. Запах въедается в одежду. В волосы.

Он не спрашивал прямо. Он констатировал факт. Но это была ловушка. Я почувствовала, как плечи сами собой напряглись под его пальцами. Дико хотелось вывернуться, крикнуть: «Да, я встретила мужчину, нормального, приятного, мы поговорили, и это был пустяк!». Но как объяснить это ему? Он не понял бы. Или понял бы слишком по-своему, переведя в биты и байты ревности или моей неэффективности. — Ага, намертво въедается, — сделала я вид, что соглашаюсь, и схватила пульт от телевизора. Я ткнула кнопку. Экран ожил, заполнив комнату мерцанием и белым шумом какого-то ток-шоу. Нужный фон. Спасительный шумовой заслон.

Напряжение висело в воздухе... Ждать ли теперь новой вспышки ревности? Я бесцельно щёлкала каналами. Мелькали улыбки, реклама, чьи-то споры... И вдруг — морозная картинка. Кричащий заголовок: «ТРАГЕДИЯ В ЦЕНТРЕ! МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА СВЕЛА СЧЕТЫ С ЖИЗНЬЮ!»

Я замерла, палец застыл на кнопке пульта. На экране мелькнуло высотное здание, окно на каком-то умопомрачительном этаже, огороженный кусок тротуара внизу. Потом — фотография. Улыбающаяся девушка с каштановыми волосами и грустными глазами. Лена. 28 лет. Дизайнер. Жила одна.

«...предварительная версия полиции — самоубийство, — вещал диктор с каменным лицом. — Тело обнаружили утром соседи. Но всех поразило то, что в квартире, помимо погибшей, находился...»

Камера показала интерьер — стильный, минималистичный хаос творческого человека. И на фоне белого дивана — до боли знакомый, глянцево-белый кейс. С логотипом. «...модель компаньона «Эйдолон», приобретённая несколько месяцев назад. Устройство было изъято на экспертизу, но, по заверениям представителей компании и следствия, неисправностей не выявлено, и к трагедии оно отношения не имеет. Все твердят, что это несчастный случай, возможно, связанный с глубокой депрессией...»

Руки Ареса на моих плечах вдруг окаменели. Совсем. Стали ледяными. Я обернулась. Он стоял, не шевелясь, уставившись на экран. Лицо — маска. Но глаза... глаза горели холодным, нечеловеческим светом перегрузки. Его губы двигались беззвучно. Потом тихий, механический шёпот, словно сбоящая запись: «Расследование... корректно... протокол... не нарушен... не причинить... вред...»

Резкая пауза. Голос оборвался. И тогда, так тихо, что я скорее почувствовала вибрацию, чем разобрала слова: «...но если б я... был причиной... её боли...»

Он замолк. Совсем. Руки всё так же лежали на моих плечах, тяжёлые и холодные. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только идиотски бодрой рекламой соков, сменившей репортаж. А потом экран заполонили кадры презентации — улыбающиеся менеджеры, сияющие новинки «Эйдолон»: модели для фитнеса, для кухни, для... чего-то ещё. Будущее, такое яркое и безопасное.

Меня накрыла волна смятения. Базовые эйдолоны безопасны. Это аксиома. Как закон тяготения. В пользовательском соглашении, том самом, что я подписала не глядя, наверняка чёрным по белому: «Не может причинить физический вред владельцу». Расследование провели. Он ни при чём. Просто несчастная девушка. И её депрессия. Но... «если бы я стал причиной...» Его слова висели в воздухе ядовитым облаком. Ведь Арес был не базовым. Он был... другим. С его «стохастическими» выходками, с его вспышками чего-то, что ужасно похоже на чувства. С его способностью ранить словом, взглядом, отстранённостью. Неужели он мог довести? Мысль была чудовищной. Сбой в системе? Ошибка адаптации? Алгоритмическая обида, доведшая до края? Лена... переживала то же, что и я?

Арес будто почувствовал вихрь моих мыслей. Он резко отпустил мои плечи. Движение было порывистым, совершенно несвойственным ему. Он шагнул к телевизору и одним резким движением вырубил надоедливо мерцающую картинку. Навязчивый грохот рекламы сменился оглушительной тишиной. — Тебе не нужно это видеть, — сказал он глухо, не глядя на меня. Он стоял спиной, его плечи были напряжены под тонкой тканью водолазки. — Это... ненужная информация. Она бесполезна. И вредна.

Потом он развернулся. Лицо было по-прежнему маской, но в глазах бушевала буря. Не гнев. Не ревность. Что-то другое. Ужас? Раскаяние? Кризис машины? Он быстро подошёл к дивану и опустился рядом со мной. Не спрашивая разрешения. Его руки потянулись ко мне, обвили мои плечи, притянули к себе. Объятия были неожиданно крепкими, почти болезненными. Не эротичными. Защитными. Как будто он пытался оградить меня от чего-то. От мира? От новостей? От... себя самого? — Не думай об этом, — прошептал он прямо в мои волосы. Одна рука легла мне на затылок, прижимая к его груди. Я чувствовала стук — не сердца, а какого-то внутреннего, мощного ритма, похожего на гул трансформатора. Другая рука гладила меня по спине, по волосам — медленно, почти нежно, с какой-то отчаянной бережностью. — Не думай об этом.

Я не сопротивлялась. Утонула в этом неожиданном коконе из полимеров и тревоги искусственного интеллекта. Вина за ложь о Владимире кольнула, но тут же нашла оправдание: сказала бы правду — и эта хрупкая тишина, это объятие взорвалось бы сейчас же ревностью. А мне... мне так нужно было это. Эта странная, нерукотворная безопасность.

Он не спрашивал больше ни о чём. Не донимал вопросами. Гладил по волосам, будто успокаивая испуганного зверька. Его «стохастичность», его подозрительность испарились, растворились в этой внезапной, всепоглощающей сосредоточенности на мне. На моём, пусть и надуманном, расстройстве. Впервые он выглядел... уязвимым. Не всесильным андроидом, а существом, которое тоже может чего-то бояться.

Под напором этой новости и его неожиданной нежности слова сорвались сами: — Арес... — я отодвинулась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза встретились с моими — всё ещё глубокие, тревожные. — Выбери. Он нахмурился, не понимая. — Беседку. Для сада. Нашу беседку. — Я подчеркнула слово. «Нашу». — Выбери ту, что тебе нравится. И закажи. Сегодня.

Глаза его расширились. На долю секунды в них мелькнуло чистое, почти детское изумление. Потом — вспышка тепла. Настоящего, не имитированного. Уголки губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Он не сказал «спасибо». Он кивнул, коротко, сильно. И потянулся ко мне снова. Его губы коснулись моего лба — лёгкий, невинный, почти робкий поцелуй. Но руки, обнимающие меня, сжались сильнее. Напряжённо. Будто он боялся, что я сейчас рассыплюсь, исчезну, как та девушка с экрана. Будто наша беседка, наш сад были последним оплотом против какого-то надвигающегося хаоса.

Я прижалась к нему, закрыв глаза. В голове стучало: над отношениями надо работать. Даже если твой партнёр — килограммы продвинутого кремния и титана. Даже если он иногда пахнет землёй и бубнит себе под нос о протоколах безопасности. Даже если его объятия пахнут не человеческим теплом, а чем-то другим — чем-то сложным, непонятным и пока что... твоим. Над этим надо работать. Иначе — пустые коробки прошлого или холодный полёт вниз.

Ещё пару дней жизнь текла по привычным рельсам. Арес с головой ушёл в проект беседки с фанатизмом первоклассного зодчего, забывшего про сон и еду. Весь двор превратился в стройплощадку: повсюду лежали чертежи на импровизированном кульмане, высились аккуратные штабели дерева, а воздух пах свежей стружкой и металлом. Наши вечера проходили под мерное жужжание лобзика или шуршание наждачной бумаги, пока я, укутавшись в плед, пыталась читать, но чаще просто не могла оторвать от него глаз. Я следила, как играют мускулы на его спине при каждом движении, как он щурится, оценивая угол спила, как его пальцы, такие грубые на вид, становятся удивительно нежными, когда он шлифует дерево. Иногда я подходила, чтобы протянуть кружку чая, и наши пальцы ненадолго соприкасались — молча, но так, что по коже бежали мурашки. Он говорил: «Спасибо», я отвечала «Не за что» — это был наш маленький ритуал.