— Оптимально? — спросила я, не удержавшись от лёгкой колкости, пока он стряхивал с пледа невидимые пылинки. — Достаточно уединённо, — ответил он просто, избегая технического жаргона. Его взгляд скользнул по воде, по небу, по кронам деревьев на том берегу. — И... приятно. Здесь… тихо. Шум реки заглушает всё лишнее. Смотреть на это... не утомляет. Помогает отдохнуть.

«Релаксации». Угу. Для меня это слово обычно ассоциировалось с пятой чашкой кофе в обнимку с дедлайном. Я плюхнулась на расстеленный плед, скинула кроссовки и засунула пальцы ног в тёплый песок. Он сел напротив, не по-турецки, как я, а поджав длинные ноги, спина прямая. Прямо как солдат на привале. Я достала термос, бутерброды, завернутые в пергамент, яблоки.

— Кофе? — спросила я, откручивая крышку термоса. Горьковатый, бодрящий аромат смешался с запахом речной воды и влажной земли. — Да, пожалуйста, — кивнул он.

Я налила ему в крышку-стаканчик. Потом протянула бутерброд. Он взял его, покрутил в руках, изучая слои колбасы, сыра и огурца с почти научным интересом. Я откусила от своего, краем глаза наблюдая за ним. Он поднёс бутерброд ко рту, аккуратно откусил, жевал не торопясь. Без удовольствия, но и без отвращения — словно выполнял важный ритуал. Для меня.

Мы ели молча. Неловкость первых минут сменилась странным умиротворением. Шум реки, крики пролетающих птиц, шелест ивы — всё это создавало тихий кокон. Я допила кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он отложил недоеденный бутерброд и просто смотрел на воду. Его профиль на фоне реки казался слишком идеальным, как будто выточенным из светлого камня.

— Арес? — тихо спросила я. Он повернул голову, вопросительно подняв бровь. — За всё это время... ты ни разу не спросил. О моей семье. О том, почему я одна.

Он не ответил сразу. Его взгляд стал глубже, сосредоточеннее. Не сканирующим, а... внимательным. — Я собрал фрагменты данных, — сказал он осторожно. — Фотографии в альбоме на верхней полке в гостиной. Отсутствие упоминаний в разговорах. Я предположил, что тема... болезненна. Вторгаться без запроса противоречило бы моему пониманию уважения к твоим границам. Даже в рамках эксперимента.

«Пониманию уважения». Эти слова, произнесённые его ровным голосом, тронули меня сильнее, чем любая пафосная речь. Он думал об этом. Анализировал не только «что», но и «как».

— Болезненна? — я усмехнулась, но звук получился горьковатым. — Скорее, привычна, как пыль на коробках в чулане. — Я обняла колени, глядя куда-то в точку на противоположном берегу. — Я выросла здесь. В этом доме. С матерью, братом... и чередой её «возлюбленных». Отца не знала. Вообще. Мать считала его досадной помехой на пути к своему счастью, которое вечно ждало её за следующим поворотом. В объятиях нового мужчины. Мы с братом были... просто фоном. Шумом за кадром её вечного романа. Я сбежала в город при первой возможности. В съёмную клетушку. Брат остался. Он... был помягче. Или просто устал бороться. Потом мать наконец нашла того самого, «единственного». Очередного. И укатила с ним к морю. Бросила дом, нас... всё. Брат какое-то время жил здесь один, потом сдался, перебрался в город, а потом... уехал. Совсем. За границу. Искать своё счастье, наверное. Или просто сбежать от этого призрачного наследства. А я... — я махнула рукой в сторону дома, невидимого за деревьями, — вот. Одна с этим. С пыльным архивом чужого прошлого. Не могу выкинуть даже его старые шорты. Словно выброшу последнее доказательство, что мы когда-то были семьёй. Глупо, да?

Я замолчала. Сказала куда больше, чем собиралась. Голос к концу предательски дрожал. Я ждала его реакции. Сухого анализа? Статистики об одиноких женщинах с тяжёлым детством?

Он долго молчал. Смотрел не на меня, а на свои руки, лежащие на коленях. — Чувство привязанности к объектам, связанным с утраченными людьми, не является глупостью, — произнёс он наконец. — Это попытка сохранить связь. Доказательство, что память... имеет вес. Имеет место. — Он поднял глаза. — Ты чувствуешь ответственность? За дом? За память, которую он хранит? Даже если эта память... тяжёлая?

Его вопрос застал меня врасплох. Не «почему ты не продала дом?», а что-то гораздо более глубокое. Об ответственности. Перед кем? Перед призраками? — Бывает... да, — призналась я. — Словно я сторож в музее, куда никто не ходит. Стоит мне уйти — и он рухнет, а все эти экспонаты... просто обратятся в пыль. Исчезнет последнее доказательство.

— Доказательство чего? — спросил он мягко, но настойчиво. — Того, что вы были? Что вас бросили? Или того, что ты справилась?

Каждый его вопрос будто обнажал нервы — точно и безжалостно. Я закусила губу, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Наверное, всего сразу, — прошептала я. — И да. То, что я справилась. Хотя порою это похоже на то, что я просто прозябаю в ожидании... сама не знаю чего.

Он кивнул, словно в его внутренних расчётах подтвердилась какая-то важная величина. — Справиться — это уже не прозябание. Это фундамент. Ты построила на нём свою жизнь. Работу. Свой дом. — Он сделал паузу, будто подбирая слова. — А теперь ты разрешаешь себе... и другое. Цветы в саду. Новое платье. Вот эту прогулку. — Он посмотрел прямо на меня. — Это движение вперёд. Пусть и среди пыльных коробок.

Я рассмеялась. Неожиданно для себя, громко. Звук смеха был непривычно громким в речной тишине. — Движение вперёд? Спасибо на добром слове, доктор Арес. Рада, что моя жизнь хоть как-то соответствует твоим критериям развития. — Мои критерии, — в его голосе послышался едва уловимый подвох, — я меняю. Подстраиваю. Под тебя.

Тёплая волна разлилась по груди. Неловкость, стеснение, страх — всё это куда-то отступило перед простотой и какой-то... человечностью его слов. Даже если это был алгоритм, он работал на удивление точно.

— Арес? — я придвинулась к нему поближе по пледу. — Обещай мне кое-что. — Что? — Иногда... оставаться таким. Таким, как сейчас. Не идеальным помощником. Не просто функцией. А... вот таким. Который умеет слушать. Задаёт неудобные вопросы. Ест бутерброды просто потому, что это я их дала.

Он замер. Его глаза, непостижимо глубокие в этот момент, внимательно изучали моё лицо. — Это... сложнее, чем следовать инструкциям, — признался он честно. — Но... я постараюсь. Если тебе это правда нужно. — Нужно, — тихо выдохнула я.

Он лег на бок, опираясь на локоть, лицом ко мне. Я повернулась, зеркально отражая его позу. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Мы не касались друг друга. Просто смотрели. В его глазах не было привычного сканирующего блеска. Было... внимание. Полное, безраздельное. Так, словно я в эту секунду была единственным человеком в его мире. Солнце приятно грело спину, песок под пледом был мягким, а в воздухе витало что-то невысказанное, звенящее, как натянутая струна.

Я не думала. Двинулась на чистом, необъяснимом импульсе. Подобралась ближе. Ещё на несколько сантиметров. Его дыхание стало чуть слышнее. Между нами. Я увидела, как его зрачки расширились, но он не отодвинулся. И не сделал ни малейшего движения навстречу. Просто ждал. Оставив выбор за мной.

Я закрыла оставшееся, между нами, расстояние. Мои губы коснулись его. Легко, робко, почти невинно. Словно прикасалась к чему-то хрупкому и бесценному. Я почувствовала его кожу — гладкую, совсем не «пластиковую». Его губы оказались мягче, чем я ожидала.

Он не ответил сразу. Замер. Я уже было отпрянула, охваченная паникой и мыслью «что я наделала?!», но в этот момент его рука медленно, очень осторожно поднялась. Пальцы коснулись моей щеки. Нежно. Будто боясь спугнуть. Он убрал прядь волос, упавшую мне на лицо, зафиксировал её за ухом. Его прикосновение пробежало мурашками по коже.

И вот только тогда его губы ответили. Сначала с той же осторожностью, зеркально отражая мой поцелуй. Потом чуть увереннее, когда я, ободрённая, прижалась сильнее. Поцелуй стал глубже, продолжительнее. Его рука осталась у моей щеки, большой палец слегка водил по скуле. Целоваться с ним было иначе, чем с людьми. От него не пахло ни кожей, ни дыханием — лишь какая-то чистота и полная сосредоточенность. Но его губы были тёплыми, а прикосновения… тревожно нежными. Ни капли не похоже на ту жадную хватку в гостиной.