Послышались тяжелые шаги, на пороге возник рабби. Он едва протиснулся в дверной проем: высокий, широкоплечий, краснолицый и толстогубый, с крючковатым носом и черными глазами навыкате. На нем был светлый костюм, желтые штиблеты, галстук с золотой вышивкой и жемчужной булавкой. Изо рта торчала длинная сигара. Из-под панамы выбивались черные волосы с проседью. На запястьях поблескивали рубиновые запонки, на левой руке сиял бриллиантовый перстень-печатка.

Рабби вытащил сигару изо рта, стряхнул на пол пепел и заорал:

– Ага, вы только приступили к делу! А должны были закончить несколько дней назад. Я не могу вот так ждать до последней минуты. Что вы там накарябали? Уже вижу, что слишком длинно. Конференция раввинов – это вам не совет старейшин в Цевкуве! Это Америка, не Польша. И как там со статьей про Баал-Шема?[5] Ее давно нужно было отправить в печать. Сроки поджимают! Не справляетесь – так и скажите, я найду другого или сам наговорю в диктофон, а миссис Регал отпечатает!

– Все сегодня будет готово.

– Давайте то, что сделали, и продиктуйте наконец свой адрес. Вы где квартируете – в аду? В замке у Ашмедая?[6] Я уже начинаю думать, что у вас есть жена и вы ее от меня прячете!

У Германа пересохло в горле.

– Когда б у меня была жена…

– Захотите – обзаведетесь. Я вам уже выбрал отличную женщину, но вы даже встречаться с ней отказываетесь. Чего вы боитесь? Силой вас никто под хупу[7] не потащит. Так где вы там живете?

– Право же, это не важно.

– А я требую, чтобы вы мне сказали. Вот моя адресная книга. Ну?

Герман продиктовал адрес в Бронксе.

– Как этого вашего земляка звать?

– Джо Прац.

– Пратш. Странное имя. Как пишется? Я распоряжусь, чтобы к нему провели телефон, а счет прислали мне в контору.

– Не получится без его согласия.

– А ему-то что?

– Он пугается звонков. Ему лагерь вспоминается.

– У других беженцев есть телефоны. Поставьте у себя в комнате. Ему тоже будет удобнее. Если он больной человек, проще будет вызвать врача. Идиоты! Бестолочи! Вот почему у нас что ни год, то война, вот откуда взялся Гитлер! Я требую, чтобы вы шесть часов в день проводили в конторе – мы с вами так договаривались. Я плачу за нее аренду, мне это нужно для налогового вычета. Если контора постоянно заперта, это не контора. Мало мне от вас неприятностей?

Рабби Лемперт умолк ненадолго, а потом продолжил:

– Я хочу, чтобы мы с вами были друзьями, но вы почему-то сильно осложняете мне эту задачу. Я могу оказать вам немалую помощь, но вы захлопываете створки, точно устрица. Что за тайны вы храните за семью замками?

Герман ответил не сразу.

– Любой, переживший то, что пережил я, перестает быть частью этого мира, – наконец произнес он.

– Клише, пустые слова. Вы такая же часть этого мира, как и любой из нас. Да, вы тысячу раз оказывались в шаге от смерти, но пока вы живы, пока едите, ходите и, прошу прощения, посещаете уборную, вы такой же человек из плоти и крови, как любой другой. Я знаю сотни выживших в концентрационных лагерях, некоторых уже чуть ли не гнали в печь – а теперь они здесь, в Америке, водят машины, делают деньги. Человек либо в том мире, либо в этом. Стоять одной ногой на земле, а другой на небе не получится. Вы просто актерствуете. Вот только зачем? Уж с кем с кем, а со мной вы можете быть откровенны.

– Я откровенен.

– И что у вас не так? Вы больны?

– Нет. Не в обычном смысле.

– Может, вы импотент? Это все от нервов.

– Я не импотент.

– Тогда что? Ладно, не буду вам навязывать свою дружбу. Но сегодня зайду и распоряжусь, чтобы у вас установили телефон.

– Я вас очень прошу, подождите немного.

– Почему? Телефон не нацист и не людоед. Если у вас невроз, сходите к врачу. Или, может, вам нужен психоаналитик? Вы только не пугайтесь. Это не значит, что вы ненормальный. К психоаналитикам ходят очень почтенные люди. Одно время даже я ходил. У меня есть приятель, доктор Берховский из Варшавы. Если придете к нему по моей рекомендации, он с вас лишнего не возьмет.

– Рабби, я вас уверяю, что со мной все в порядке.

– Ага, в порядке. Моя жена тоже говорит, что с ней все в порядке, а с головой у нее плохо. Может включить плиту и уйти в магазин. Ставит ванну наливаться и забывает в ней мочалку, а та забивает слив. Я сижу за письменным столом, гляжу – а на ковре лужа. Спрашиваю, зачем она это делает, а она впадает в истерику и начинает меня проклинать. Для этого и существуют психиатры – разбираться с проблемой прежде, чем ты дойдешь до состояния, когда тебя нужно класть в больницу.

– Да-да.

– А, пустые слова. Поглядим-ка, чего вы там написали.

Герман только прикидывался, что разъезжает по стране и продает книги, – на самом деле ночи отлучки он проводил с Машей в Бронксе. В ее квартире у него была собственная комната. Маша много лет провела в гетто и концлагерях. Теперь работала кассиршей в кафетерии на Тремонт-авеню.

Машин отец, Мейер Блох, был сыном богача реб Мендла Блоха, владевшего недвижимостью в Варшаве и удостоившегося чести сидеть за столом у Александровского ребе[8]. Мейер говорил по-немецки, стал довольно известным писателем, покровительствовал искусствам. Из Варшавы он бежал еще до оккупации, но позже скончался от истощения и дизентерии в Казахстане. Маша, по настоянию матери, ортодоксальной еврейки, посещала школу Бейт-Иаков, потом училась в еврейско-польской гимназии в Варшаве. В войну мать ее, Шифру-Пуа, отправили в одно гетто, Машу – в другое. Снова они встретились только после освобождения, в Люблине в 1945 году.

Герман хотя и сам пережил гитлеровскую оккупацию, но так и не смог понять, как двум этим женщинам удалось уцелеть. Он почти три года прятался на сеновале. Этот провал в своей жизни он так и не смог заполнить. В то лето, когда нацисты вторглись в Польшу, он гостил у родителей в Цевкуве, а его жена Тамара с обоими детьми уехала к родным в курортный Наленчув, где у отца ее была вилла. Герман скрывался сперва в Цевкуве, потом у Ядвиги в Липске, его не гоняли на работу ни в гетто, ни в концлагере. Он слышал крики нацистов и клацанье их оружия, но ему не пришлось смотреть им в лицо. Он неделями не видел света дня. Глаза привыкли к темноте, руки и ноги онемели от неподвижности. Его кусали насекомые, крысы, полевки. Однажды у него началась лихорадка, Ядвига выхаживала его травами, которые собирала в полях, и водкой, которую воровала у матери. Герман мысленно сравнивал себя с мудрецом из Талмуда Хони Амеагелем, который, по легенде, проспал семьдесят лет, а проснувшись, обнаружил, что мир совершенно переменился, и стал молиться о смерти.

С Машей и Шифрой-Пуа Герман познакомился в Германии. Маша была замужем за доктором Леоном Торчинером, ученым, который, по слухам, открыл или помог открыть какой-то новый витамин. В Германии Леон Торчинер весь день и полночи занимался тем, что играл в карты в компании контрабандистов. Он изъяснялся на цветистом польском и разбрасывался именами профессоров и названиями университетов, с которыми якобы был связан по работе. Жил он на то, что получал от «Джойнта»[9], и на скромный Машин заработок – она чинила и перешивала одежду.

Маша, Шифра-Пуа и Леон Торчинер добрались до Америки раньше Германа. В Нью-Йорке Герман снова столкнулся с Машей. Поначалу он работал учителем в Талмуд-Торе[10], потом корректором в небольшой типографии – там и познакомился с рабби. Маша к этому времени уже разъехалась с мужем, который, как оказалось, никогда не делал никаких открытий и не имел диплома врача. Он на тот момент состоял в любовниках у богатой старухи, вдовы торговца недвижимостью. Герман с Машей полюбили друг друга еще в Германии. Маша все твердила, что встречу с Германом ей нагадала цыганка. Цыганка описала его во всех подробностях и предупредила, что любовь эта принесет много боли и бед. Предсказывая Маше будущее, гадалка впала в транс и лишилась чувств.