Песенка оставалась лишь песенкой: Герман следил, чтобы Ядвига не забеременела. В мире, где детей отбирают у матери и расстреливают, нет у человека права заводить новых. Что касается Ядвиги, квартира, куда ее поселил Герман, заменяла ей детей. Она напоминала ей заколдованный дворец из сказок, которые рассказывали деревенские старухи, когда пряли лен или щипали пух на подушки. Нажала кнопку на стене – стало светло. Из кранов течет горячая и холодная вода. Повернула ручку – вспыхнул огонь, на котором можно готовить. Есть ванна, купайся хоть каждый день, и никаких тебе блох и вшей. А радио! Утром и вечером Герман настраивал его на станцию, вещавшую по-польски, и комнату наполняли польские песни, польки, мазурки, по воскресеньям священник читал проповедь, можно было послушать новости из Польши, оказавшейся в руках у большевиков.

Ядвига грамоты не знала, Герман составлял за нее письма матери и сестре. Когда приходил ответ, написанный рукой деревенского учителя, Герман читал его жене. Иногда Марьяна вкладывала в конверт зернышко, сучок яблони с листиком или цветочек – привет из Липска в недостижимую Америку.

Да, в этой далекой стране Герман был Ядвиге мужем, братом, отцом, Богом. Она полюбила Германа, еще когда служила у его отца в доме. Живя с ним на чужбине, она поняла, что совершенно правильно оценивала его ум и деловую хватку. Он чего только не умел – ездить на поездах и автобусах, читать книги и газеты, зарабатывать деньги. Если ей что-то требовалось в хозяйстве, достаточно было ему сказать – и он сразу все приносил сам или присылал с курьером. Ядвига, как он ее научил, подписывала свое имя тремя кружочками.

Однажды, 17 мая, в день ее именин, Герман принес двух попугайчиков: желтенького самца и синенькую самочку. Ядвига назвала их Войтушем и Марьяной, в честь любимых отца и сестры. С матерью отношения у нее всегда были натянутые. Когда отец умер, мать снова вышла замуж, а отчим поколачивал падчериц. Из-за него Ядвиге пришлось уйти в услужение к евреям.

Если бы Герман почаще оставался дома или хотя бы всегда приходил ночевать, Ядвига считала бы себя совершенно счастливой. Но он зарабатывал тем, что колесил по стране и продавал книги. Когда он уезжал, Ядвига запирала дверь на цепочку – от грабителей и докучных соседей. Старухи, жившие в том же доме, разговаривали с ней на смеси русского, английского и идиша. Лезли в ее дела, интересовались, откуда она родом, чем занимается ее муж. Герман предупредил: говори им как можно меньше. Научил произносить по-английски: «Простите, мне сейчас некогда».

Пока наливалась ванна, Герман брился. Борода у него росла быстро. Лицо за ночь делалось колючим, как терка. Он стоял перед зеркалом аптечного шкафчика – тщедушный, немного выше среднего роста, на тощей груди кустики волос, будто на диване или кресле с продранной обшивкой. Ел он сколько влезет, но веса не набирал. Из-под кожи выпирали ребра, под ключицами зияли провалы. Кадык двигался вверх-вниз, будто по собственной воле. Вид у Германа был всегда утомленный. Он стоял, а в голове роились фантазии. Нацисты снова пришли к власти и оккупировали Нью-Йорк. Герман прячется от них здесь, в ванной. Ядвига заштукатурила и закрасила дверь, чтобы она сливалась со стеной.

«Где я буду сидеть? Здесь, на унитазе. Спать можно в ванне. Нет, коротковата». Герман рассмотрел кафельный пол, прикидывая, хватит ли места вытянуться во весь рост. Даже если лечь по диагонали, придется подтягивать колени. Ну, здесь хотя бы есть свет и воздух. Окно ванной выходило в небольшой дворик.

Герман начал подсчитывать, сколько еды должна будет ему ежедневно приносить Ядвига, чтобы он выжил: две-три картофелины, ломоть хлеба, кусочек сыра, ложку подсолнечного масла, время от времени витаминную таблетку. Стоить это будет не больше доллара в неделю – максимум полтора. Он запасется книгами, писчей бумагой. По сравнению с сеновалом в Липске просто роскошь. Под рукой он будет держать заряженный револьвер, а может, даже и пулемет. Когда нацисты обнаружат укрытие и придут его арестовывать, он встретит их очередью, а последнюю пулю оставит себе.

Ванна наполнилась почти до краев; вокруг заклубился пар. Герман поспешно завернул оба крана. Грезы в последнее время приобрели навязчивый характер.

Едва он залез в ванну, Ядвига открыла дверь.

– Вот, держи мыло.

– У меня еще остался кусочек.

– Это душистое. Понюхай. Три куска за десять центов.

Ядвига сама понюхала брусок мыла, потом протянула мужу. Ладони у нее остались шершавыми, крестьянскими. В Липске она выполняла мужскую работу. Сеяла, косила, молотила, сажала картошку, даже пилила и колола дрова. Бруклинские соседки постоянно дарили ей всякие лосьоны для смягчения кожи, но руки оставались мозолистыми, как у батрака. Икры у нее были мускулистыми, твердыми как камень. Все остальные части тела – женственными, гладкими. Груди – полными и белыми, бедра – округлыми. Выглядела она моложе своих тридцати трех лет.

С рассвета и до отхода ко сну Ядвига не отдыхала ни секунды. Всегда находила себе дело. Квартира их располагалась неподалеку от океана, но в открытые окна все равно приносило пыль, поэтому Ядвига весь день мыла, скребла, натирала и драила. Герман вспоминал, как его мать когда-то хвалила ее за трудолюбие.

– Давай я тебя намылю, – предложила Ядвига.

На самом деле ему хотелось побыть одному. Он еще не до конца придумал, как будет здесь, в Бруклине, прятаться от нацистов. Например, окно придется замаскировать, чтобы немцы его не заметили. Но как?

Ядвига стала намыливать ему спину, предплечья, ягодицы. Он отвадил ее от желания завести детей, и теперь она держала его за ребенка. Ласкала, играла с ним. Каждый раз, когда он уезжал, она боялась, что он не вернется – заплутает на просторах этой огромной Америки. Каждое его возвращение она воспринимала как чудо. Сегодня Ядвига знала, что он едет в Филадельфию и останется там на ночь – но они хотя бы позавтракают вместе.

Из кухни плыл аромат кофе и испекшегося хлеба. Ядвига научилась делать рогалики с маком, какие когда-то пекли в Цевкуве. Она баловала мужа всевозможными лакомствами, готовила его любимые блюда: клецки, шарики из мацы к борщу, перловку на молоке, кашу с мясной подливой.

Каждое утро его ждали отглаженная рубашка, исподнее, носки. Ядвига стремилась делать для него очень много, ему же требовалось очень мало. В отлучке он проводил больше времени, чем дома. Ее же не покидала жгучая потребность с ним разговаривать.

– Когда поезд уходит? – спросила она.

– Что? В два.

– Ты вчера сказал в три.

– Сразу после двух.

– А где этот город?

– Ты про Филадельфию? В Америке. Где еще ему быть?

– Далеко?

– От Липска далеко, отсюда несколько часов на поезде.

– Откуда ты знаешь, что там захотят купить твои книги?

Герман задумался.

– А я и не знаю. Пытаюсь искать покупателей.

– А чего ты здесь не продаешь? Здесь же куча народу.

– Ты имеешь в виду на Кони-Айленде? Сюда приезжают есть попкорн, а не читать книги.

– Что это за книги?

– Да самые разные: как строить мосты, как похудеть, как управлять государством. Есть книги с песнями, сказками, пьесами, есть биография Гитлера…

Лицо Ядвиги посерьезнело.

– Про эту свинью пишут книги?

– Про всех свиней пишут книги.

– Да уж. – И Ядвига ушла на кухню.

Герман вскоре за ней последовал.

Ядвига открыла дверцу клетки, выпустила попугаев полетать по комнате. Желтенький Войтуш уселся Герману на плечо. Он любил поклевывать хозяину мочку уха и собирать крошки у него с губы или кончика языка. Ядвига удивилась, насколько моложе, свежее и счастливее Герман выглядит, приняв ванну и побрившись.

Она поставила на стол горячие булочки, черный каравай, омлет и кофе со сливками. Старалась кормить мужа как следует, но ел он плохо. Откусил кусок булочки, отложил ее в сторону. Омлет только попробовал. Да, желудок у него сжался в годы войны, но Ядвига помнила, что он всегда ел очень умеренно. Мать его каждый раз с ним препиралась на этот счет, когда он приезжал домой из Варшавы, где учился в университете.