На сиденье лежала оставленная кем-то газета на идише, Герман взял ее, просмотрел заголовки. Сталин заявил в интервью, что возможно сосуществование коммунизма и капитализма. В Китае продолжаются бои между красными и чанкайшистами. На внутренних полосах расписывались ужасы Майданека, Треблинки, Освенцима. Уцелевший очевидец рассказывал о трудовых лагерях на севере России. Герман думал, что давно невосприимчив к подобным ужасам. И все же каждый из них его потрясал. Статья заканчивалась обещанием, что в будущем возникнет система общественного устройства, основанная на равенстве и справедливости, тогда-то и излечатся все болячки мира.

«Вот как? Всё собираются чего-то лечить?» – Герман уронил газету на пол. Фразы вроде «лучший мир» и «светлое будущее» казались ему богохульствами, выведенными во прахе погибших. Клише о том, что жертвы были не напрасны, вызывало у него припадки гнева. «Но что я-то могу сделать? Я и сам творю зло».

Герман открыл портфель, вытащил рукопись, стал перечитывать, делая пометки. Работа у него была такая же нелепая, как и все, что с ним происходило. Он писал тексты для одного рабби. И тоже обещал «лучший мир» в райском саду.

Герман читал и морщился. Рабби торговал Богом, точно Терах[3] идолами. Герман же видел для себя единственное оправдание: большинство из тех, кто слушал проповеди рабби и читал его статьи, тоже не были безупречными людьми. У современного иудаизма осталась единственная цель: подражание христианству.

Двери вагона открывались и закрывались, Герман каждый раз поднимал глаза. Наверняка по Нью-Йорку шастают нацисты. Союзники объявили амнистию трем четвертям «незначительных нацистов». Обещания покарать убийц изначально были ложью. Кто будет судить кого? Их правосудие – обман. У Германа не хватало храбрости покончить с собой, оставалось лишь закрыть глаза, заткнуть уши, отключить голову, жить жизнью червя.

На Юнион-сквер ему нужно было пересесть с экспресса на местный поезд и на нем доехать до Двадцать третьей улицы, но когда он поднял глаза, оказалось, что поезд уже остановился на Тридцать четвертой. Он перешел по лестнице на противоположную платформу и там пересел на поезд до центра. И снова пропустил свою остановку и проехал дальше, до Канал-стрит.

Эти ошибки на пересадках, положить куда-то вещь и забыть куда, привычка забредать не на ту улицу, терять рукопись, книгу, записную книжку – все это нависало над Германом, будто проклятие. Он вечно шарил по карманам в поисках чего-то. У него пропадали ручка и солнечные очки, бумажник исчезал без следа, собственный номер телефона стирался из памяти. Он мог купить зонтик и в тот же день его где-то оставить. Брал пару стирательных резинок и терял их за несколько часов. Иногда ему казалось, что его водит за нос какая-то мелкая нечисть. Наконец он добрался до конторы, расположенной в одном из принадлежащих рабби зданий.

У рабби Мильтона Лемперта не было собственной паствы. Он публиковал статьи в израильских журналах на иврите и писал для англо-еврейских изданий в Англии и Америке. Подписал договоры на книги с несколькими издательствами. Его охотно приглашали читать лекции в общинных центрах и даже в университетах. Времени учиться и писать у рабби не оставалось. Он заработал целое состояние на недвижимости. Ему принадлежало полдесятка домов для престарелых, он настроил в Боро-Парке и Уильямсбурге множество многоквартирных домов, состоял партнером в фирме, заключавшей миллионные строительные подряды. У него имелась пожилая секретарша миссис Регал, которую он не увольнял, хотя работала она из рук вон плохо. С женой они одно время жили врозь, но недавно сошлись снова.

Работу, которую делал для него Герман, рабби называл «сбором материала». На деле Герман писал за рабби все его книги, статьи и речи. Писал на иврите или на идише, иногда переводил на английский, тогда их редактировал третий человек.

На рабби Лемперта Герман работал уже несколько лет. Рабби обладал самыми разнообразными свойствами: толстокожий, добродушный, сентиментальный, хитрый, жестокий, наивный. Ему случалось припомнить малоизвестный комментарий к «Шульхан арух»[4], но ошибиться в цитате из Пятикнижия. Он скупал акции, играл в азартные игры, собирал деньги на всевозможные благотворительные начинания. Был он ростом за метр восемьдесят, с круглым животом, весил под сто двадцать килограммов. Любил поиграть в донжуана, но Герман скоро понял, что с женщинами у рабби не клеится. Он все ищет настоящую любовь и иногда выставляет себя на посмешище, предаваясь совершенно безнадежным ухаживаниям. Дошло до того, что как-то раз у отеля в Атлантик-Сити он получил по носу от разобиженного мужа. Ему случалось тратить больше, чем зарабатывать – по крайней мере, так он писал в налоговой декларации. Спать он ложился в два часа ночи, вставал в семь утра. Поглощал огромные бифштексы, курил гаванские сигары, пил шампанское. У него сильно подскакивало давление, и врач регулярно предупреждал его об опасности сердечного приступа. Но рабби в свои шестьдесят четыре года оставался очень энергичным и носил прозвище Рабби Динамо-машина. Во время войны он служил армейским раввином и хвастался Герману чином полковника.

Стоило Герману переступить порог кабинета, зазвонил телефон. Он поднял трубку, и рабби тут же заорал на него густым басом:

– Да где вас носит? Вы сегодня должны были появиться с утра пораньше! Где моя речь для Атлантик-Сити? Вы что, забыли, что я еще должен ее просмотреть? А у меня и других дел по горло! И с какой радости вы переехали в дом без телефона? Если человек на меня работает, он должен быть на связи, а не сидеть, точно мышь в норе! Ох, вы еще совсем зеленый! Здесь Нью-Йорк, а не Цевкув! Америка – свободная страна, тут не нужно прятаться. Если только вы не мошенник и не черт знает что! Говорю в последний раз: заведите там, где живете, телефон, или нашему сотрудничеству конец. Погодите, я сейчас приду. Нужно сказать вам одну вещь. Сидите на месте!

Рабби Лемперт бросил трубку.

Герман принялся стремительно писать мелким почерком. Когда они с рабби только познакомились, он побоялся признаться ему в том, что женат на польской крестьянке. Сказал, что вдовец и снимает свободную комнату у бедного приятеля из Старого Света – тот портной, и у него нет телефона. Номер Германа в бруклинском справочнике значился под именем Ядвиги Прац.

Рабби Лемперт не раз напрашивался к Герману в гости – в жилище этого портного. Рабби доставляло особое наслаждение ездить по бедным кварталам в своем «кадиллаке». Кроме того, ему нравилось видеть, какое впечатление производят его дородное тело и дорогая одежда. Еще он любил совершать благодеяния – находить работу нуждающимся, писать рекомендательные письма в благотворительные организации. Пока Герману удавалось отговаривать рабби от посещения его дома. Он ссылался на то, что портной очень стеснителен, после лагерей стал чрезвычайно нервным и вообще может не пустить рабби на порог. Чтобы еще сильнее умерить интерес рабби, Герман между делом упоминал, что жена у портного хромая, а детей нет. Лемперт предпочитал семейства, где имеются дочери.

Рабби повторял Герману раз за разом, что тому нужно сменить жилье. Как-то даже подыскал ему невесту. Кроме того, предлагал квартиру в одном из своих домов. Герман объяснял, что старый портной спас ему в Цевкуве жизнь и не протянет без тех нескольких долларов, которые Герман платит ему за постой. Одна ложь тянула за собой другую. В своих речах и статьях рабби выступал против смешанных браков. Герман неоднократно вынужден был развивать эту тему в опусах для патрона, предостерегая против связей с «врагами Израиля».

Как он мог осмысленным образом объяснить свои поступки? Он грешил против законов иудаизма, Америки и нравственности. Обманывал не только рабби, но и Машу. Но поступать иначе попросту не мог. Ядвига своей безропотной добротой наводила на него скуку: говорить с ней было все равно что с самим собой. Маша же была настолько непредсказуемой, упрямой и дерганой, что и ей он не мог сказать правду. Он убедил ее в том, что его жена фригидна, и торжественно поклялся, что, как только Маша разведется со своим мужем Леоном Торчинером, он избавится от Ядвиги.