Мария Федоровна, замерев как изваяние, смотрела на него. В ее огромных, темных глазах, обычно полных непререкаемого достоинства, холодного расчета и стальной политической воли, сейчас плескалось чистейшее, абсолютно незамутненное, пронзительное человеческое потрясение. Рука, сжимавшая ручку зонта, мелко дрожала. Она видела перед собой сына, который не просто выжил вопреки приговорам медицинских светил Европы. Он переродился. Он стал другим. Он стал поразительно, пугающе похож на своего покойного отца, Александра III — не статью, не медвежьей фигурой, но той самой внутренней, несгибаемой, тяжелой силой, которая ломала чужие воли.

Георгий мерным, уверенным шагом подошел к матери. Ордена на его груди тихо звякнули.

Согласно строжайшему, незыблемому придворному этикету, согласно традициям, вбивавшимся в него с младенчества, он, даже будучи Цесаревичем, обязан был сейчас почтительно склонить голову, и благоговейно поцеловать руку Вдовствующей Императрицы, отдавая дань уважения не только матери, но и бывшей Государыне.

Но в этот самый миг внутри него произошло нечто странное. Прагматичный, расчетливый, циничный «солдат из будущего», привыкший манипулировать людьми ради достижения тактических целей, и древняя, глубинная, растворенная в крови «память цесаревича», искренне любившего свою строгую мать, внезапно и окончательно слились в едином, неконтролируемом порыве.

Георгий посмотрел в ее глаза и увидел там не главу огромного, интригующего клана Романовых. Не властную Минни, переставляющую министров как пешки. Он увидел стареющую, невероятно уставшую от потерь женщину. Женщину, похоронившую мужа, похоронившую маленького ребенка, несущую на своих хрупких плечах неподъемный груз ответственности за целую империю, которая медленно катится в тартарары. Женщину, для которой он, ее чудесно спасенный сын, оставался едва ли не последней светлой надеждой в этой сгущающейся тьме.

Георгий проигнорировал протокол. Вместо церемонного, выверенного поклона, он вдруг сделал быстрый, решительный шаг вперед, ломая невидимую дистанцию, и осторожно, но очень крепко, по-мужски обнял её за плечи, прижав к своей груди.

Мария Федоровна на мгновение замерла. Ее тело, закованное в жесткий корсет и плотный шелк траура, окаменело от неожиданности. Такого прилюдного, вопиющего проявления чувств не позволял себе даже ее покойный муж-император. Двор на перроне синхронно, как по команде, перестал дышать.

Но это оцепенение длилось лишь долю секунды.

Затем железная броня Императрицы, которую она носила не снимая долгие годы, треснула и с хрустальным звоном осыпалась к их ногам. Мария Федоровна судорожно, с какой-то отчаянной, животной силой обхватила сына обеими руками. Ее маленькие пальцы в черных лайковых перчатках вцепились в плотное сукно его мундира так, словно она пыталась удержать его на краю пропасти, словно боялась, что если она разожмет руки хоть на мгновение, он снова растворится, исчезнет в кровавом тумане Абастумани, обернувшись призраком.

Она зарыдала. Не тихо, не интеллигентно промокая глаза кружевным платочком, как подобало августейшей особе на публике. Она зарыдала в голос, навзрыд, плечи ее сотрясались от спазмов. Она плакала не как Вдовствующая Императрица Всероссийская, повелительница миллионов. В эту минуту она плакала как самая простая, обычная русская баба в какой-нибудь рязанской деревне, к которой с фронта, из-под пулеметов, живым и невредимым чудом вернулся единственный сын-кормилец, на которого уже пришла похоронка.

— Милый… Жорж, мальчик мой… Ты вернулся… Ты живой… Ты со мной… Господи, слава Тебе… — бессвязно шептала она, задыхаясь от слез, и эти горячие, соленые слезы быстро пропитывали жесткий золотой воротник его кителя, обжигая кожу шеи.

Георгий закрыл глаза, положив подбородок на макушку матери. Он чувствовал, как в его собственном сердце, привыкшем к холодной «математической жестокости», к циничному подсчету потерь, к запаху паленого мяса и смерти, что-то окончательно и бесповоротно дрогнуло. Лед, сковывавший его душу долгие годы войны в двадцать первом веке, треснул.

Он бережно, стараясь не раздавить, прижимал к себе эту чужую, но вдруг ставшую такой невыносимо родной, пахнущую ландышами и старыми кружевами женщину. И именно сейчас, под звуки казенного оркестра и всхлипы матери, он ясно понял одну вещь. Теперь его невыполнимая, грандиозная миссия по спасению огромной Российской Империи от революции и распада обрела самое важное, самое главное оправдание. Человеческое. Он больше не играл в политические шахматы живыми людьми. Он спасал свою семью. Он спасал мать, сестру, брата. И ради них он был готов разорвать глотку любому, кто встанет на его пути, будь то японский микадо, британский премьер или русские террористы.

Великий князь Сергей Александрович — дядя Серж, наблюдавший за этой возмутительной с точки зрения дворцового этикета сценой с расстояния в три шага, лишь сухо, презрительно поджал тонкие губы. Его холодные, выцветшие глаза сузились. Он изо всех сил скрывал за непроницаемой маской генерал-губернаторского официоза свое крайнее, глубокое недовольство. Такие открытые, простонародные сантименты на глазах у толпы чиновников и жандармов, по его твердому убеждению, лишь подрывали сакральный авторитет монархии. «Романовы не плачут на вокзалах», — читалось на его лице.

Но Элла, Великая княгиня Елизавета Федоровна, стоявшая рядом с мужем, не скрывала своих чувств. Она открыто, светло улыбалась сквозь обильно катящиеся по ее прекрасным щекам слезы. Она, человек глубокой и искренней веры, видела в этом неуставном, страстном объятии матери и сына не нарушение протокола, а явление настоящего, подлинного божественного чуда. Чуда исцеления и воскрешения, сошедшего на их многострадальную семью.

Наконец, Георгий мягко, но настойчиво отстранил от себя Марию Федоровну, достал из рукава чистый платок и вложил ей в руки.

— Я дома, мамá. Я вернулся, и я совершенно здоров, — негромко, но так, чтобы слышали стоящие рядом сановники, произнес Георгий, заглядывая прямо в ее заплаканные, всё еще не верящие глаза. Голос его был тверд и спокоен. — Оставьте слезы, они больше не нужны. Нам предстоит очень, очень многое обсудить. И поверьте, не только вопросы моего климатического режима и здоровья.

Он галантно, с безупречной выучкой кавалергарда, предложил матери согнутую в локте правую руку. Мария Федоровна, судорожно промокнув глаза платком и мгновенно, с поразительной скоростью возвращая себе осанку и маску неприступной Императрицы, оперлась на его рукав.

Они медленно, размеренным шагом направились вдоль вытянувшегося строя почетного караула к главному, парадному выходу с вокзала, где их уже ждали открытые императорские кареты.

Георгий шел, глядя прямо перед собой, но спиной, кожей чувствовал на себе десятки, сотни пристальных, жадных, оценивающих взглядов свиты, генералов и министров. Он прекрасно понимал: светская и чиновная Москва уже гудит, как растревоженный улей. Телеграфы уже выбивают депеши в Петербург, Берлин и Париж. Слухи о новом, пугающе сильном и решительном Цесаревиче разлетятся по империи со скоростью курьерского поезда.

С этого самого момента, с первого шага по красной дорожке Николаевского вокзала, его подлинная «вторая жизнь» в самом сердце Империи, в центре ее политических бурь, началась по-настоящему, без дураков. Жребий был брошен. Карты розданы.

И первым, самым могущественным его союзником — или же, что было вполне вероятно, самым опасным, непредсказуемым и властным контролером — стала эта хрупкая, затянутая в черный шелк женщина, идущая сейчас с ним рука об руку. Женщина, которая только что выплакала на его плече все свои застарелые, материнские страхи, но которая никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит из своих рук нити управления Империей. Ему предстояло переиграть ее на ее же собственном поле. И эта игра обещала быть самой сложной в его жизни.

Глава 19

Маятник Империи