Я смотрела на него и пыталась понять, что чувствую. Боль? Нет. Жалость? Возможно. Но больше всего, какую-то тяжёлую, давящую пустоту. Передо мной стоял мужчина, с которым я прожила десять лет. Мужчина, которому я верила, которому доверяла свои мысли и страхи. Мужчина, который разрушил всё это за один вечер, даже не подумав о нас. И сейчас он стоял здесь, пьяный, жалкий, и говорил, что скучает.

— Паш, тебе домой надо, — сказала я спокойно. — Поздно уже.

— Не гони меня, — он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила на ступеньку вагона. — Я без тебя не могу, слышишь? Не могу. Всё не так. Квартира пустая, я прихожу, а там… пусто. Твоего запаха нет. Твоих вещей нет. Я открываю шкаф, а там…

Он замолчал, глотнул воздух, и я увидела, как его глаза заблестели. Павел никогда не умел плакать красиво. Когда он плакал, его лицо становилось красным, мокрым, беззащитным.

— Павел, ты пьян, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Приходи завтра трезвый, если есть что сказать. А сейчас поезжай домой. Возьми такси.

— Я не хочу домой! — почти выкрикнул он, и голос его эхом разнёсся по пустому перрону. — Дома тебя нет, понимаешь? Нет тебя! А я по тебе скучаю. По тебе, Ленка.

Я слушала его и вдруг с удивительной ясностью поняла одну вещь. Он скучает не по мне. Он скучает по привычке. По тому, что было удобно, привычно, понятно. Он скучает по своей жизни, которую разрушил своими руками. А я в этой жизни была просто функцией. Удобной, предсказуемой, всегда доступной.

— Паш, — сказала я, спускаясь на перрон. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я смотрела ему прямо в глаза. — Ты не по мне скучаешь. Ты скучаешь по тому, как тебе было хорошо. По тому, что кто-то ждал тебя. Но это не я. Это была моя роль. А меня саму ты никогда не видел.

— Что ты несёшь? — он нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я люблю тебя. Я всегда любил.

— Любил? — переспросила я, и в голосе моём прозвучала горечь, которую я не хотела показывать. — А когда ты был с ней в нашей постели, ты тоже любил? Или в тот момент любовь куда-то исчезла?

Он отшатнулся, как от пощёчины.

— Лена, прости, — прошептал он. — Это была ошибка. Глупая, дурацкая ошибка. Я дурак, я идиот, я…

— Ты пьян, — перебила я. — Утром ты проснёшься, у тебя будет болеть голова, и ты, может быть, даже не вспомнишь этот разговор. Или вспомнишь и сделаешь вид, что не помнишь. Так что не надо, Павел. Не надо клясться и обещать. Всё уже сказано.

Я развернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку. Сильно, до боли. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в моё предплечье, и на секунду мне стало страшно. Не за себя — за него. За то, что он переступит черту, которую уже давно не видел.

— Отпусти, — сказала я тихо, почти шёпотом.

— Не отпущу, — он потянул меня к себе, и я почувствовала запах перегара, такой резкий, что затошнило.

— Отпусти, Павел, — повторила я, и в голосе моём прозвучала сталь. — Сейчас же.

Он не слушал. Он смотрел на меня мутными глазами и, кажется, вообще не понимал, что происходит. И это было страшнее всего.

— Павел, ты делаешь мне больно, — сказала я, и это была чистая правда.

Он посмотрел на свою руку, как будто впервые её увидел, и медленно разжал пальцы. На моём запястье остались красные пятна, отпечатки его страха и отчаяния.

— Прости, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я не хотел.

— Не важно, — я потерла запястье, чувствуя, как уходит боль. — Важно то, что ты сделал. И то, что ты делаешь сейчас. Ты не скучаешь по мне, Павел. Ты скучаешь по удобству. А я не хочу быть удобной. Не для тебя.

Я смотрела на Павла. На его мятую рубашку, на небритое лицо, на глаза — мутные, безнадёжные. В нём не было ничего от того мужчины, за которого я выходила замуж. Того, кто умел шутить так, что я смеялась до слёз. Того, кто мог простоять на морозе два часа, чтобы встретить меня с рейса. Того, кто обещал любить вечно.

Вместо него передо мной стоял чужой человек. — Паша, — сказала я мягче. — Поезжай домой. Протрезвей. Подумай. А сейчас ты только делаешь хуже. И себе, и мне.

— Ты не вернёшься? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Нет, Паша, — ответила я. — Не вернусь.

Он постоял ещё минуту, глядя на меня так, как будто пытался запомнить. Потом развернулся и пошёл прочь. Шатаясь, спотыкаясь, но уже не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, и в груди у меня было пусто. Не больно, не горько. Пусто. Как в вагоне, из которого только что вышли все пассажиры.

Пустота после разговора с Павлом, оставалась тяжелой ношей в груди. Павел и Лена — раньше это было звучное сочетание, которое я произносила в уме без усилия. Сейчас слово «мы» разлетелось на осколки, и я шагала по острым граням. Я не устраивала сцен, не кричала и не умоляла. Я посмотрела на них, увидела в глазах Павла попытку объяснить, в ее глазах — смущение и вину, и только я сама удивилась своей бесстрастности. Мы развелись ровно через месяц после того вечера. Бумаги, вещи, делёж. Развод стал коротким и бесцветным — без громких обвинений, с практическими вопросами о дележе жилья и вещах, с тем странным облегчением, которое приходит, когда тяжесть наконец снята с плеч. На бумаге я перестала быть женой Павла, но на маршруте, в вагоне, я продолжала быть проводницей. Когда поезд уходит, все личные катастрофы сортируются по перронам и остаются позади, пока рельсы не приведут меня в новое место.

Алексей зашёл в мой вагон около одиннадцати вечера.

— Можно? — спросил он, приоткрывая дверь.

— Заходи, — ответила я.

Он вошёл, присел на край откидного сиденья напротив меня. В руках у него были две кружки с чаем.

— Не спится? — спросила я, принимая кружку.

— Всё ворочаюсь, — он усмехнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Думаю много.

— О чём? — спросила я осторожно.

Он помолчал, глядя в кружку. Свет в купе был приглушённым — только маленький светильник над столом, и его лёгкий жёлтый свет делал лицо Алексея мягче, почти домашним. Без привычной служебной жёсткости, без той брони, которую он, как и я, надевал каждый день перед выходом в рейс.

— О тебе, — сказал он наконец. — О нас. О том, что между нами происходит.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар. «О нас» — это звучало так серьёзно, так весомо. Мы никогда не говорили о нас. Были разговоры о работе, о погоде, о моём разводе, о его внимании, которое я принимала с осторожностью, но мы никогда не говорили о том, что происходит между нами. О том, куда это всё движется. О том, есть ли у этого будущее.

— И что ты думаешь? — спросила я недоуменно.

Алексей поднял на меня глаза. В них было что-то новое — не та спокойная уверенность, которую я привыкла видеть, а что-то другое. Уязвимость. Он выглядел почти растерянным, и это было так непохоже на него.

— Я думаю, что ты имеешь право знать, — сказал он. — Знать правду. Не приукрашенную, не ту, которую удобно рассказывать при знакомстве. А настоящую.

Я поставила кружку на стол и сложила руки на коленях, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Я боялась того, что он скажет. Но ещё больше я боялась, что он не скажет ничего, и мы продолжим это странное «ничего», которое уже длилось слишком долго.

— Я слушаю, — сказала я.

Он сделал глоток чая, поставил кружку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам — жест, который я заметила у него, когда он волнуется. Оказывается, он умел волноваться. Оказывается, он не всегда был тем непробиваемым начальником поезда, который знает ответы на все вопросы.

— Я разведён, — сказал он, и голос его был ровным, но я чувствовала, каких усилий ему это стоило. — Мою бывшую жену зовут Ирина.

Я молчала. Не перебивала, не задавала вопросов. Просто слушала.

— У нас двое детей, — продолжил он. — Дочка, Даша, ей десять. И сын, Серёжа, ему семь. Они живут с матерью. Я плачу алименты — всё, как положено, без просрочек, без утайки. И вижу их раз в месяц.