— Вам не угодишь, — голос прозвучал громко, непривычно для моей обычной мягкой манере общения. — Вода как вода. Кипяток. Если вам нужен чай в ресторане, идите в ресторан.

Женщина опешила. Её лицо вытянулось от удивления, а затем налилось краской.

— Что? Что вы себе позволяете⁈ Да я на вас жалобу напишу! Вы… вы хамка! Начальника поезда мне позовите!

— Пишите, — бросила я, чувствуя, как дрожат губы.

Она резко развернулась и чуть не столкнулась с Алексеем. Начальник поезда стоял в двух шагах от меня. Сколько он слышал — было непонятно, но его лицо, обычно спокойное, сейчас выражало огорчение.

— Елена, на пару слов, — сказал он негромко, но таким тоном, что спорить было невозможно.

Он посторонился, пропуская меня в служебное купе, и плотно закрыл за собой дверь.

Я стояла, держась из последних сил, готовая к разговору. Алексей был старше на пару лет, справедливый, но требовательный. Стыд жег мое лицо.

— Ты что творишь? — спросил он тихо, но весомо. — Лена, я тебя знаю не первый год. Что за истерика на ровном месте?

— Она сама… — начала я, но Алексей перебил меня.

— Не надо. Я всё слышал. Ты профессионал. Ты должна быть выше. — Он помолчал, внимательно вглядываясь. — Что случилось?

Я судорожно вздохнула, пытаясь сдержать слёзы, но они предательски защипали глаза.

— Ничего, — выдохнула я, отворачиваясь к окну. — Извините. Сама не знаю, что на меня нашло.

Я наконец обернулась и встретилась с ним взглядом. В полумраке купе его глаза казались очень тёмными, почти чёрными. Обычно он смотрел на меня ровно, по-деловому. Но сейчас в этом взгляде было что-то новое, от чего по спине пробежал лёгкий, незнакомый холодок. Не страх, а скорее… смятение. Как будто он видел меня насквозь.

— Спасибо, — еле слышно сказала я. — Я поняла.

Я кивнула и пошла по коридору. Я не обернулась, но кожей чувствовала, что он смотрит вслед.

Зайдя в своё купе, прикрыла дверь и, прислонившись к холодной стене, закрыла глаза. Моя привычная колея, по которой я катилась десять лет, вдруг резко оборвалась, упёршись в тупик. И что там, за этим тупиком, — я не знала. Но странное дело: в этой темноте и неопределённости вдруг отчётливо проступило другое лицо — не Пашино, искажённое испугом и виной, а спокойное, внимательное лицо Алексея, смотревшего с неожиданным, пугающим и волнующим участием. И от этого взгляда сердце билось неровно, выбиваясь из привычного ритма колёс.

Я открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Перевела дух. Рейс ещё не закончился. А вместе с ним не закончилась и моя старая жизнь. Но трещина в ней уже пошла.

Павел позвонил. Я вышла ему навстречу. Хотя могла бы не выходить. Могла отлежаться, сказав, что устала после рейса, что хочу просто умереть от стыда и боли. Но внутри что-то щелкнуло. Какая-то невидимая пружина, которую я в себе не подозревала. Я накинула куртку и вышла.

Привокзальная площадь жила своей привычной, шумной и равнодушной жизнью. Огромный вокзал дышал тысячами пассажиров. Кто-то уезжал, кто-то приезжал, кто-то плакал, кто-то смеялся. Для них всех жизнь продолжалась. Для меня в этот момент она висела на волоске.

Павел стоял у колонны, руки в карманах куртки. Высокий, с крупными, немного грубыми чертами лица. Работа обходчика — работа ночного одиночества, когда идешь по шпалам с фонарем, слушая тишину. Я всегда думала, что эта работа сделала его молчаливым, замкнутым. Теперь я понимала: молчание было не усталостью, а пустотой.

Он не обнял меня. Не спросил, как прошла поездка. Он посмотрел на меня тяжелым, колючим взглядом и произнес слова, которые я запомню, наверное, до конца своих дней.

— Зачем устроила цирк? — спросил он глухо.

Я замерла. Ожидала слез, мольбы, грязных обвинений. Но не этого. Не спокойного констатирования факта, что это я устроила цирк.

— Цирк? — переспросила я осипшим голосом. — Паша, ты… ты привел женщину в мою постель.

— В нашу постель, — поправил он спокойно, и это «нашу» прозвучало как приговор. — И не ори. Тут люди.

Он был прав. Мимо сновали пассажиры с тележками, носильщики, снующие таксисты. Никому не было дела до двух людей, стоящих у колонны с несчастными лицами.

Павел закурил. Я ненавидела, когда он курил. Но сейчас смотрела на огонек сигареты, как на единственный источник света в кромешной тьме.

— Ты сама виновата, — выдохнул он дым, не глядя на меня. — Вечно в бегах.

Это было сказано так, словно я не проводник, а сбежавшая преступница. Словно это я разрушила семью, исправно принося зарплату.

— Я работаю, Паша, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри поднимается не столько обида, сколько ледяная волна омерзения. — Я кормлю нас. Твоя зарплата обходчика… ты сам знаешь.

— А я просил? — он резко повернулся ко мне. — Просил тебя мотаться по стране? Я говорил: иди в кассы, иди в диспетчерскую. Нет. Тебе надо в дорогу, ветер, романтику. А я? Я должен сидеть и ждать, когда ты соизволишь приехать?

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я искала логику, пыталась понять, как мое отсутствие дома могло стать причиной того, что он спит в нашей спальне с какой-то девицей.

— И долго? — спросила я, перебивая его.

Он замолчал, докуривая. Бычок полетел на мокрый асфальт.

— Какая разница? — пожал он плечами.

— Я хочу знать, сколько ты меня обманывал. Сколько я была дурой.

В моем голосе не было истерики. Была усталость многодневного пути, смешанная с горечью. Я смотрела на мужа и вдруг увидела его словно со стороны. Не мужчину, за которого выходила замуж десять лет назад, — молодого, смешного, который держал за руку и обещал, что вся жизнь будет как ровные рельсы. Я увидела чужого, злого, мелкого человека.

— Месяца три, — буркнул он. — Зовут Света. И она хотя бы дома бывает.

Это был удар. Не из-за Светы. Из-за этого «хотя бы». Я вдруг остро, физически поняла: он не просит прощения. Он меня наказывает. Он мстит за то, что я смею быть самостоятельной, смею иметь свою дорогу, свой маршрут, свою маленькую каюту в поезде, где чувствую себя хозяйкой. Он не выносил моей независимости, и измена для него была способом эту независимость приземлить, уничтожить.

Я посмотрела на здание вокзала. Огромное, подсвеченное огнями. Там, внутри, стояли составы. Мой поезд ушел дальше по маршруту без меня, но там были другие составы. Другие пути. Соседние ветки.

— Ты прав, — вдруг сказала я ровным, спокойным голосом, который напугал меня саму больше, чем если бы я начала кричать.

Павел напрягся. Он ждал скандала, битья посуды, женских слез. К этому он был готов. К спокойствию — нет.

— В чем прав? — настороженно спросил он.

— Я вечно в бегах, — повторила я его слова. — Я бегала от этой квартиры, от твоего вечного молчания, от непочиненного крана. Я думала, если буду много работать, если буду приносить деньги, если буду стирать твои вещи перед каждым рейсом… то что-то изменится.

Я замолчала, глядя на разводы грязи на асфальте, оставленные колесами такси.

— Я боялась это признать, — продолжила я, и голос стал чуть тише, но тверже. — Что мы — два поезда, которые давно разошлись по разным путям. Мы просто встретились на одной станции десять лет назад, а теперь наши графики не совпадают.

Павел скривился. Ему не нравились эти железнодорожные метафоры. Он был человеком земли, шпал, гравия. Он не умел говорить красиво.

— Ты хочешь развода? — спросил он прямо. В его голосе послышалось даже некоторое облегчение. Словно он только и ждал, что я сама предложу это, снимая с него груз ответственности.

Я долго молчала. Вспомнила тот момент, когда застала их. Какой была её первая эмоция? Боль? Ревность? Нет. Первой эмоцией был странный, животный ужас перед тем, что придется что-то менять. Привычный уклад, пусть и державшийся на честном слове и расписании в паспорте, рушился. И только сейчас, стоя на вокзале, где всегда царил дух перемен, я поняла, что боялась не потери Пашки. Я боялась одиночества. Боялась, что за дверями этого дома меня никто не ждет.