И уходить совсем не хотелось. Вообще. Ни капельки.

За окном было совсем темно, в стекле отражались лампы, в комнате пахло вареньем и свежим хлебом, а Лили подкладывала мне еще кусок пирога с таким видом, будто она нечаянно. И заговорщически улыбалась. Я взяла его, хотя есть уже почти не могла, и подумала, что, может быть, жизнь все-таки не такая плохая штука. Даже если иногда заносит тебя неизвестно куда, заставляет путаться в чувствах, считать монеты, бояться чужих глаз и делать вид, что сердце у тебя не болит.

35. Записка с оправданиями

После вечера у Лили мне действительно стало легче.

Не то чтобы мир внезапно починился. Нет. Дрейк никуда не исчез из моих мыслей. Коллен тоже маячил где-то на горизонте. Господин Хорн по-прежнему оставался господином Хорном, а это, согласитесь, уже само по себе было достаточной причиной не слишком расслабляться. Но…

Иногда человеку, оказывается, достаточно просто один вечер посидеть в настоящем доме. А не в каморке при магазине, которую у меня никак не получилось бы назвать уютной.

И тогда сердце наконец перестает бежать куда-то сломя голову. Хотя бы ненадолго.

Утром я даже поймала себя на том, что напеваю что-то себе под нос, пока расставляю чашки по местам. Из старого детского мультика про волшебных медведей.

День тянулся спокойно, и окупателей было немного. Я как раз заканчивала упаковывать большой кувшин, когда колокольчик над дверью снова звякнул.

Я подняла голову. В магазин вошел молодой мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Его лицо показалось смутно знакомым. Где же мы…

А. Ну конечно. Набережная. Один из художников. Он тогда сидел неподалеку от Коллена.

Мужчина дождался ухода покупателей, потом подошел ко мне и вежливо поклонился.

— Госпожа Зоя?

— Да?

— Меня просили передать вам записку.

Сердце почему-то сразу сделало совершенно ненужный кувырок. Коллен. Я взяла сложенный вчетверо листок.

Почерк оказался красивым.

«Госпожа Зоя. Простите, что давно не заглядывал к вам. Последние дни выдались очень хлопотными, и выбраться совершенно не получается. Надеюсь, вскоре все уладится, и я обязательно приду пожелать вам доброго дня лично. Коллен.»

Я перечитала записку еще раз. И почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло. Очень много дел. Ну конечно. Самая древняя причина на свете. Я усмехнулась. Ну, не очень-то и хотелось. Хорошо что с этим мы хотя бы обошлись без личной встречи.

«Очень занят». Кажется, мужчины всех миров удивительно единодушны в выборе оправданий.

— Спасибо, — сказала я и аккуратно сложила записку.

Художник почему-то не уходил. Стоял возле витрины. Разглядывал сахарницы. Потом солонки. Потом снова сахарницы. С таким видом, будто именно сейчас решал судьбу мировой живописи посредством фарфоровой посуды.

Очень странный человек.

— Простите… — сказала я наконец. — Вы что-то еще хотели?

Он кашлянул. И неожиданно смутился. Вот этого я совсем не ожидала.

— Вообще-то…

Он почесал затылок.

— Да?

— Я хотел попросить вас…

Он снова замолчал.

Господи. Да скажите уже.

— Не обижайтесь на Коллена.

Я замерла.

— За что?

— За… это.

Он неопределенно махнул рукой в сторону записки.

— За то, что он написал про дела.

Я почувствовала, как внутри все снова начинает натягиваться, словно струна.

— Простите?

— Я понимаю, как это выглядит.

Еще бы. Я тоже понимала. Очень хорошо понимала.

— Мужчины иногда действительно так говорят, когда… — Он замялся. — Когда хотят исчезнуть из жизни девушки.

Я скрестила руки на груди.

— Вот видите.

— Но сейчас совсем не тот случай.

Я прищурилась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что знаю Коллена.

— И?

— И потому что последние дни он вообще никуда не выходит.

Я молчала. Он тоже. Потом тихо добавил:

— Он очень болен. Лекарь приходил трижды. Коллену запретили вставать, он даже с постели подняться не может, не то что из дому выходить. Мы с приятелями по очереди помогаем ему. Еду приносим или, вот, поручения выполняем…

Я медленно опустилась на стул.

— Почему же он… — Я запнулась. — Почему написал неправду?

Художник неожиданно улыбнулся. Очень тепло.

— Потому что он мужчина.

Очень содержательный ответ.

— И?

— И потому что ужасно не любит, когда его жалеют. — Он пожал плечами. — Сказал, что если написать правду, вы начнете переживать.

Я тихонько фыркнула.

— Какая самоуверенность.

— Есть немного.

Мы оба невольно улыбнулись. Потом художник снова стал серьезным.

— Просто… не думайте о нем плохо. Он правда собирался прийти. Каждый день собирался. Даже когда на локтях приподняться не мог, чтобы микстуру выпить… Все равно собирался к вам.

Я посмотрела на записку. Внутри было странно. Мне стало стыдно, совсем чуть-чуть.

Не так, чтобы захотелось немедленно бежать через весь город с куриным бульоном, лекарствами и апельсинами. Во-первых, я понятия не имела, где здесь берут апельсины. Во-вторых… Во-вторых, оставалась проверка.

Запад. Лавка старьевщика. Дозор.

Этого никто не отменял. Доверие ведь не появляется просто потому, что человек заболел.

Правда?

Правда же?

Я посмотрела на аккуратно сложенный листок. «Обязательно приду…» Почему-то ужасно захотелось, чтобы это оказалось правдой, несмотря ни на что.

И от этого желания стало как-то совсем не по себе. Потому что сердце, кажется, опять начинало жить собственной жизнью. А я ведь только-только договорилась с ним вести себя разумно. Очень недолго продержались наши договоренности. Очень.

36. Настоящая волшебная свистулька

А к вечеру пришла удивительно ясная мысль. что сегодня у меня получится сделать свистульку. Не какую-нибудь, а волшебную! Потому что один маленький мальчик наверняка уже успел раз десять спросить маму, когда же чудесная птица наконец научится петь для него.

От этой мысли я невольно улыбнулась.

Все-таки дети обладают невероятной способностью делать мир проще. Для них не существовало сложных разговоров про доверие, предательство, ложь во спасение и прочие взрослые глупости. Им нужна была птица, которая красиво поет. И точка. И, если честно, мне тоже сейчас хотелось думать исключительно о птице.

Закрыв лавку, я почти бегом отправилась в мастерскую, захватив с собой на ужин кусок пирога, оставшийся от вчерашних излишеств. Все вечно говорили мне, что нельзя есть в сухомятку, занимаясь другим делом, но… Пусть себе говорят, короче.

Я поставила лампу на стол. Потянулась к полке за кистями… И замерла. На дальнем стеллаже стоял небольшой деревянный ящик.

Я нахмурилась. Странно. Мне почему-то казалось, что раньше его здесь не было. Нет, не так. Я была почти уверена. За эти недели я успела облазить мастерскую вдоль и поперек. Искала краски. Глазурь. Бумагу. Да что там, я даже под верстак однажды залезла, когда потеряла маленькую серебряную ложечку для смешивания пигментов.

Такого ящика здесь раньше не было. Или… Был? Я подошла ближе. Сняла крышку. Внутри лежал сверток из влажной вощеной бумаги. Я осторожно взяла его и развернула. Внутри была глина для лепки. Очень гладкая, мокрая… Я осторожно коснулась ее пальцами. Теплая. Нет, не теплая. Скорее… живая.

Глина чуть заметно пружинила под рукой, будто давно ждала именно этого прикосновения.

— Очень интересно, — пробормотала я. — Либо у меня начинаются галлюцинации от недосыпа, либо эта мастерская решила самостоятельно пополнять запасы.

Второй вариант почему-то показался более вероятным.

В конце концов, я уже жила в мире, где тарелки могли откликаться на настроение художника, а дети считали меня волшебницей. Почему бы глине не появляться из ниоткуда? Логично. Почти.