Но что случилось с женщиной, которая так решительно отсюда выбежала? В разговоре прозвучали слова про домогательства. На мгновение мне тоже хочется отказаться от собеседования и уйти – однако любопытство пересиливает.

Мужчина, которого я встретила на крыльце, садится напротив. Он громко шуршит бумагой, разворачивая мое резюме, и кивком головы обозначает поклон, представляясь:

– Синдзё.

Одно колено у него слегка дергается – может, из-за того, что покурить не успел, а может, это просто привычка.

– Так, а вы у нас… Вакамия… Икко? – Он неправильно читает иероглифы, которыми записано мое имя.

– Итика, – поправляю я. А ведь там специально подписано, как они произносятся.

– О, всего двадцать пять лет? А выглядите уравновешенной не по годам.

– Правда?

Я смотрю на человека, назвавшегося Синдзё. На вид ему под тридцать – может, чуть больше. Такой неопределенный возраст, когда мужчины обижаются, если их называют «дядьками».

– Предыдущее место работы – книжный магазин. Аккуратная, наверное. Да, и волосы некрашеные. Это хорошо. Интересно, а как насчет домашних дел или готовки, например?

Оказывается, это вопрос, адресованный мне, – я-то думала, что он просто бормочет себе под нос. И разве готовка не входит в домашние дела?

– Я, конечно, не профи, но живу одна, так что более-менее научилась со всем справляться.

– Понятно. Значит, проблем нет, – без особого энтузиазма кивает он. В этот момент я понимаю, что через открытую дверь за моей спиной в комнату кто-то вошел. По лицу Синдзё на мгновение пробегает тень, и он начинает говорить быстрее:

– Обязанности такие: убираться в доме, выполнять поручения. В общем, что-то вроде домработницы. Но есть некоторые условия…

– Солифлор, – произносит голос позади меня.

– Что? – хмурится Синдзё.

Говоривший подходит к столу, заслоняя льющийся из окна солнечный свет. Белая рука забирает у Синдзё мое резюме.

– Как я и думал – Итика-сан. Один аромат. Солифлор. Так называют парфюм, который создан на основе единственного цветочного запаха. А в обиходном французском «солифлор» – это ваза для одного цветка. – Все это произносится неспешно, глубоким голосом. Темно-синим. Волосы у пришельца короткие. Он протягивает ко мне ладонь. – У вас в сумке лежит одна «Кримсон скай». Давайте поставим ее в воду.

– Кримсон скай?

– Это сорт роз. Означает «малиновое небо». В это время года розы всегда очень буйные.

Он смотрит на мою сумку, и я, сунув туда руку, действительно достаю розу, разворачиваю платок, которым обернула ее стебель, отдаю цветок. Мой собеседник оборачивается к Синдзё:

– Отнеси на кухню и поставь во что-нибудь.

– Почему я-то?

– Собеседование я проведу сам.

– Еще чего!

– Потому что я ее пригласил.

– А! – восклицает Синдзё. – Так это та, которая почтой документы прислала?

Пока они спорят, я размышляю, как пришедший узнал про розу. Просто увидел ее в открытой сумке? Но он даже сорт назвал. Вспоминается подслушанный под окном разговор. Неужели у собеседника Синдзё такое острое обоняние? Хотя квартирная хозяйка, напротив, жаловалась, что эти алые розы с виду красивые, но почти не пахнут!

Погрузившись в эти размышления, я успеваю только заметить, как Синдзё с розой в руке выходит из комнаты.

– Прощу прощения – у нас дома нет ваз, – произносит мужчина напротив меня. Я удивляюсь: ни одной вазы – в таком роскошном особняке? – Я не люблю срезанные цветы, – продолжает он. – Не выношу запаха увядания.

– Да? – бормочу я, не зная, что ответить.

Мужчина слегка улыбается. Выглядит он ровесником Синдзё. Совсем короткие – почти ежик – волосы довольно светлые и блестят, как шерсть у кошки. На нем белая рубашка-оверсайз с воротником-стойкой, которая сейчас, с закатанными рукавами, напоминает лабораторный халат.

– Огава Саку, – представляется он.

Наши взгляды встречаются. В его глазах мне чудится серый, дымчатый оттенок – а еще они словно бы смотрят сквозь меня вдаль. Мне они отчего-то кажутся печальными – я поскорее отвожу взгляд и опускаю голову.

Огава Саку достает из нагрудного кармана небольшие очки в серебряной оправе и смотрит на мое резюме, а меня пронзает догадка: так этот таинственный взгляд оттого, что у него просто плохое зрение?

Впрочем, очки он так и не надевает – вместо этого вновь поднимает голову и обращается ко мне:

– А вы уже какое-то время мало двигаетесь, да?

Я удивляюсь: в резюме сказано, что без работы я совсем недавно. Немного подумав, решаю ответить честно:

– Да. Я уволилась три месяца назад, но на самом деле полгода до этого отдыхала.

– И все это время сидели дома? – В его тоне нет осуждения. Голос по-прежнему глубокий и спокойный.

– Да, сидела дома.

Однажды я не смогла пойти на работу. Сначала мне стало трудно просыпаться вовремя, а когда удавалось это сделать, на сборы уходило слишком много времени. Даже чистка зубов оказывалась непосильной задачей. Физически со мной все было в порядке: ничего не болело, температура не поднималась… я просто не могла сдвинуться с места. Все уважительные причины для прогулов постепенно иссякли, и мне оставалось только извиняться по телефону и говорить, что прийти я не в состоянии. И сами эти звонки давались с огромным трудом. Менеджер магазина предложил взять отпуск, но мне стало стыдно, и я подала заявление об увольнении. На все это ушло полгода.

Я уже собираюсь поведать свою историю, однако мой собеседник не задает ни единого вопроса. Повисает молчание – и я в конце концов не выдерживаю:

– Прошу прощения…

– Да?

– По мне заметно, да? Что-то в речи или, может, в выражении лица?

Мужчина слегка наклоняет голову, и я вновь вижу тот же рассеянный взгляд, будто он смотрит куда-то сквозь меня.

– Как вы узнали, что я давно не выходила из дома?

– Не то чтобы «узнал». – Он кидает взгляд в сторону двери. Через несколько секунд оттуда раздаются шаги, вероятно, Синдзё. – Вы вспотели, пока шли в гору. По запаху пота стало ясно, что двигаться вы отвыкли. Вообще все пахнут по-разному, но под влиянием болезней, возраста, образа жизни в запахе мочи и пота появляются определенные нотки.

Я машинально отвожу ворот платья и принюхиваюсь. Действительно, пахнет совсем не так, как в прежние годы, когда я была подростком. Дух густой и солоноватый, как соевый соус.

– Это тот самый старческий запах, да?

– Нет, вы сейчас имеете в виду ноненаль – им пахнет воск или старые книги. Его открыли с помощью газовой хроматографии, собрав и проанализировав множество ношеных рубашек от разных людей, – кстати, занималась этим та самая компания, которая выпускает вашу тональную пудру. Я там раньше работал, – уверенно говорит Огава. – Правда, у того вещества, которым пахнет ваш пот, названия пока нет. Большинство людей его даже не заметит. Удивительно, правда? Запах существует, но раз он не назван, его как будто и нет. Не переживайте. Это пройдет, если вести здоровый образ жизни.

– А про мою пудру вам откуда известно?..

– Определил по запаху. Как и вашу гигиеническую помаду, тоник и шампунь. Все, что попадает на кожу живого человека с нормальной температурой тела, неизбежно пахнет. Абсолютно все.

Раздается громкий вздох. Обернувшись, я вижу прислонившегося к стене Синдзё. На моего коротко стриженного собеседника, однако, его появление никакого впечатления не производит.

– Вы сказали правду. Это одно из условий для тех, кто хочет здесь работать, – не лгать, – продолжает Огава.

– Да все уже, – раздраженно бросает Синдзё. – И эту ты напугал.

Огава продолжает с улыбкой на меня смотреть, словно может унюхать даже мои мысли.

– Скажите, пожалуйста, а чем вы занимаетесь?

– Я парфюмер.

– То есть делаете духи, да?

– Например. – Он наконец надевает очки, которые до сих пор держал в руках, но, надев их, сразу же откидывается на спинку дивана и умолкает.

– Ничего подобного. – Синдзё чешет в затылке и, повернувшись ко мне, громко и с нажимом произносит: – Ароматы! Ароматы он создает!.. Чтобы производить духи или косметику, лицензия нужна. А он просто синтезирует запахи.