Но я хотел о солнце и сосне:
Хотел о сне. Хотел о сне – и сбился.
Мой сон исчез, сударыня: расплылся.
Бог с ним совсем – еще жалеть о сне!
Мне не сыскать неторопливых слов
Про все, что я так благодарно помню:
Про конуру, про поленни́цу дров,
Древесную прохладу сонных комнат:
Про все, что ваш странноприимный кров.
Про утро и про серый снежный сор,
Доверчиво прижавшийся к ограде,
Про все, что так сродни моей отраде
Сегодняшней (смотрите выше: сон!),
Про тихий отрешенный разговор,
Шуршанье книг и занавесных складок:
Про все, что ваша дача – ваша благость.
Подумать только! – дача! скатерть! бор!
И как я только мог, тупец и бездарь,
Лишь (так сказать!) почти у края бездны,
Почти у рубежей небытия,
Понять, что бор – не робость. И не бегство.
Но жизнь. Но жизнь: сакральный смысл ея…
Откуда что берется в этот миг,
Когда приходит час надежд внушенных?
Сударыня! Какой нас ветер гонит
От благости: от музыки и книг,
От шорохов загадочных и сонных –
В базарный зной, сумятицу и крик?
И из какой пустыни наши души,
Уставшие, подать сумеют весть?
Сударыня, зачем нас ветер кружит
И гонит нас – и некогда присесть?
Чтоб радугой, расцвеченной без меры,
Пустившись в свой пленительный вояж,
Мы бросились в глаза, как эфемеры,
И возвратились на круги своя ж,
Где будет та же присказка и сказка
Скудельных душ и притомленных дружб,
И та же жизнь, – с азартом и с опаской –
С надрывом: та же вдавленность в картуш?
Но ты отмечен свыше: ты помечен
Обязанностью к действиям вотще…
Какой же ветер кружит нас и мечет
И гонит нас – и некогда душе?..
Какое столетье? Неужто н е н а ш е уже?
Две тыщи такой-то – а мы не приметили это…
Мне, правда, до тое, н е н а ш е г о, дела
ни малости нету,
Совсем не об том я – о том, что и ты постарел,
Беранже.
Хоть так же смешлив и умен и все так же сродни
Аруэту
Все т о ж е? Все т а к ж е? Но вправду ли
честь высока
Нимало не ста́реть?.. (И где наши мудрость да
посох –
Все ветхость да трудная светскость.) Минувшего
н а ш е г о послух.
Как мог я не знать, что не вечна ж тоска, ни строка
Ушедшего в нети! Все т о ж е? Все т а к ж е?
Все т а к.
Ну как бы не так! В непостижности новых,
ненашенских, буден
Заста́рело дело, и нас забрала немота,
И верить нелепо: что в не́мочи мы не оску́дим.
Оску́дим. Конечно ж: нас время словило на том
(А знали ведь, знали ж, что преданность наша
без прока!)
Что мы предавались г л а в о ю, стихом и
к р е с т о м
Не очень и н а ш е й, но про́житой нами эпохе.
И вся очевидность высоких печалей, и свар,
И гордых гражданств, и намерений, честных и
чистых
(Так нам объясняли: король – Валуа́, а Валуев –
министр),
Заста́рели нынче – и надобен песням словарь.
Словарь. Словосклеп. Но воздержимся как-то
от слез.
Загублены вирши, но мы-то – живые, не с ними.
Мой друг Беранже, мы не станем жалеть наших
славных пиэс:
Забудутся песни – останется доброе имя.
Все – утешение.
Сударыня! Я вспомнил в мелкий час
Себяжалений и привязок к быту,
Что мучили меня в те дни обиды
Да язвы обгорелого плеча –
И только-то.
Но ежели средь дел
Я вспомню вновь крикливый южный город,
Как сызмальства, мне горько сдавит горло
Недобрый смех не злых – отнюдь – людей –
И только.
Только давность детских дел
Так не по мне: в те годы, не по росту,
Куда больней привычного сиротства
Я ощутил немудрость и х сердец.
Смешной, как в сквере духовой оркестр,
Большой и старомодный, как мазурка,
Мой город был сердечен и в мазуте.
Я б счастлив был, когда б не первый крест.
Я не умею подобрать ключи,
Чтобы открыться п р о с т о, без судейства
Про город зноя, лоз и алычи
И очень копперфильдовского детства.
Как рассказать о родичах моих
За давностью без трепета и п р о с т о:
Что были не по детству, не по росту
Мне вздохи их и сокрушенность их;
Что горше и язвительнее жала
Был для меня их обреченный жест,
Парад их скорбных, слышных миру жалоб,
И непосильность их великих жертв.
Несносно и старательно, без празднеств,
Меня в Н и ч т о сводила воркотня.
О, как хвастливой был вконец задразнен
Я добротой, унизившей меня!
И если я в двусмысленный тот миг
Не закоснел в упрямстве и угрюмстве,
От ангельской угодливости грума
Я уберегся если, – горстка книг
Да дружества, которыми помечен,
Спасли меня от хмурой хитрецы.
А город был в мазуте и сердечен,
И обещали добрые концы
Зачитанные, ветхие романы,
Упрямо указующие цель.
И это было верным, необманным –
Напоминаньем: помни о конце
Хорошем. Об одном о нем. И слушай,
Как жизнь обетованна и п р о с т а.
И верь в невечность скучного перста!
И верь в покой и счастье добродушья!
И как я ни насмешничал, коря
Себя потом за сказку, – но нетленной
Она одна осталась, а изменой
Концам хорошим стала жизнь моя:
Мы полюбили варварство, мой друг.
Мы только тем и жили – упованьем
На проповедь сменившее камланье
И музы подменивший волапюк.
С ехидцей поддержавшие канон,
Нам полюбились шаткие подпорки:
Гражданственные рифмы-оговорки
И башней взгроможденный террикон.
(Тщедушный пастырь выморочных муз!
Когда твое непрочное строенье
Взметнет к чертогам свой надменный груз, –
Ты, сея лжу, воззиждешь оскуденье
Среди развала каменных пустынь!)
Но я спешу куда-то все – а ране
Я жил, мой друг, в слезах и обещаньях,
Надежных, справедливых и – п р о с т ы х.
Какой волшбою было мне дано
С упорством непреложным очевидца
Уверовать, что Англии столица
И прадедов местечко – все одно:
Что, как ни различайте чад, – в чаду
Тщеславия, в торгашеском удушье
Нелепец – Нестяжатель – Добродушец
Зажег свечу в ночи́ надменных душ.
И потому грядущее растрат
Душевности сулило мне не просто
Никчемного утрату первородства –
Но Словаря. Но кровного родства.
И потому, когда добра и зла
Разграничений видеть перестала
Душа моя – не детство оставляло
Меня, – но человечность обошла.
Входите ж в адский карнавальный круг,
Где пляшет козлоного и немудро
Петрушечник в одеждах демиурга!
Мы полюбили варварство, мой друг!
Пляши и блей, божественный козел!
Здесь, в святотатстве лубочного глума,
Мы – пленники, и нет высокоумья,
Чтоб оживить озябнувший глагол.
Зачем – для старомодных утешений
Коснеющих упрямцев и тупцов? –
Оскомины кислицы праотцов:
Слова досужих жалоб и смятений.
Гляди ж, как вхруст, за годом Новый год,
Сминает жадно площадная челюсть!
Пляши и блей, божественная нелюдь!
Исхода нет. И к черту ли – исход?
В такие вот – присяжности – года
Один и спас: петрушечное зелье
И в исступленье бесноватых зрелищ
Низкопоклонство просто ль угадать?
………..
Но что потом мы скажем, обретя
Потемки первобытные и пустошь?
Что был обряд? И не было искусства?
Что мы молились идолам, дитя?
