— Надо тебе букварь какой добыть, — задумчиво сказал я. — Или азбуку. Тогда дело живее пойдет.

— Софья Ильинична говорит, что в школу бы мне записаться, но матушка ни в жисть не отпустит, скажет, навыдумывала тут всякого… — вздохнула Таська.

— Ладно, давай приниматься за дело, — сказал. — Все буквы выучила?

— Да-да-да! — энергично закивала Таська.

— Давай проверим, как ты их сможешь прочитать, — сказал я и достал заготовленный заранее лист бумаги с написанными на нем печатными буквами словами.

Таська действительно оказалась очень способной ученицей, схватывала буквально на лету. И мысль про учебник теперь не давала мне покоя. Все же у меня было недостаточно опыта в обучении первоклашек чтению и письму.

Мы так увлеклись, что не услышали, как внизу открылась дверь амбара, и как поскрипывала под осторожными шагами лестница.

— Батюшки, стыд до какой! — раздался над нами воющий голос Пелагеи. — Таська, бесстыдница! Опозорила меня!

— Матушка⁈ — Таська вскочила, и тут же покраснела до ушей. Правда, скорее от гнева, чем от стыда.

— Так вот значит как выглядит ваше уютное гнездышко… — с ехидной брезгливостью в голосе проговорил Сергей Аполлонович, возвышающийся у нее за спиной.

Ага, стало быть, ловушка сработала.

Во всяком случае, моя. Сергей Аполлонович только что признался, что мой дневник он читал, по крайней мере в пересказе.

Но в его глазах я тоже кое-что заметил. Злорадный блеск. Господин присяжный поверенный, очевидно, тоже готовил мне ловушку. Вот только в чем она состоит, я пока не понимал.

— В чем дело? — спокойно спросил я.

Пелагея принялась тоненько подвывать, схватила Таську за руку, рывком подняла и оттащила от матраса, на котором мы сидели, в сторону.

— Таська, стыд-то какой! — снова запричитала она. — Вот ведь голова твоя непутувая, да кто ж тебя теперь порченую-то взамуж возьмет⁈

— Матушка, что вы такое говорите⁈ — взвилась Таська, вырвав руку. — Ничего такого не было! Молодой барин меня грамоте только обучал!

— Молчи, бесстыдница! — Пелагея замахнулась на Таську, но та ловко увернулась. — Как у тебя еще совести хватает рот открывать⁈ А вы, молодой барин⁈ Да я же к вам с открытым сердцем, сиротинушку пожалела, как вы мне отплатили⁈

— Не смейте, матушка! — взвизгнула Таська. — Барин ни в чем не виноват!

— Дурища ты гулящая! — снова завыла Пелагея. — А когда в подоле принесешь, что делать будешь⁈ Да как я соседям в глаза-то смотреть буду теперь⁈

Красная до кончиков ушей Таська сжала кулаки и смотрела на мать исподлобья.

Та не унималась и продолжала на разные лады выть и причитать о судьбе ее загубленной, стыдобушке и горемычной судьбе матери-одиночки.

Я же все это время внимательно наблюдал за Сергеем Аполлоновичем. Тот изображал укоризну, но кивал на каждую фразу Пелагеи с одобрением.

Сцена эта явно была проговорена заранее и срежиссирована.

Интересное дело складывалось. Стало быть, когда Пелагея принялась подкладывать под меня Таську, это все же была не только ее инициатива. Господин Емельянов тоже приложил к этому руку. Причем сцену эту заранее продумали так, что было совершенно неважно, в каком виде застали нас Пелагея с Сергеем Аполлоновичем. Вопли про «стыд и позор» последовали бы в любом случае. Хотя мы с Таськой были полностью одеты, и никаких общественно-предосудительных действий не совершали.

Но для чего было это все?

Сергей Аполлонович решил, что в последнее время я стал отбиваться от рук и много своевольничать? Решил зайти с другой стороны, чтобы обрести еще один рычаг давления на опекаемого?

Значит в какой-то момент сцены должна была наступить развязка. И тогда Сергей Аполлонович озвучит условия.

«Ага, вот оно!» — понял я, когда Пелагея перестала на все лады костерить беспутную Таську. Она повернулась к Сергею Аполлоновичу и бухнулась перед ним на колени.

— Сергей Аполлонович, отец родной, не губи девчонку, — завыла она, явно переигрывая. — Ведь я же верой и правдой уж сколько лет… И мать моя вашему батюшке на кухне служила. Нешто оставите девку на произвол судьбы⁈

Сергей Аполлонович приосанился, прочистил горло и тихо проговорил, не глядя на меня:

— Нда, Аркадий Ильич, не ожидал я, что вы вот эдак отплатите за все добро, с которым к вам отнеслись, — он подпустил в голос досады и оскорбленной невинности. — А Пелагея, между прочим, всегда вас жалела. Говорила, мол, негоже сиротку в строгости воспитывать… Не досмотрел я, признаться, mea culpa*…

— Так делать-то что теперь? — все еще валяясь в ногах у Сергея Аполлоновича, спросила Пелагея.

— Будто вы не знаете, что в таких случаях делают, — хмуро отозвался Сергей Аполлонович. И в глазах снова сверкнуло злорадство. — Неспешным пирком, да за свадебку…

— Ох, Сергей Аполлонович, отец ты наш родненький… — запричитала Пелагея. — Да нешто Таська Аркашке ровня? У нее и приданого-то всего ничего…

— Ровня, не ровня, — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Раз головой своей не умеет думать о последствиях, придется ему скоренько взрослым становиться. Сказал бы, чтобы впредь неповадно было, да Таську твою обижать не хочется. Хоть и дура-девка, но не заслужила она…

— Да что вы такое говорите тут, Сергей Аполлонович⁈ — взвизнула Таська. — Вы что, хотите меня за барина взамуж выдать⁈ Не хочу я взамуж! Я хочу в школу записаться! Не слушайте вы ее, не было ничего!

— Молчи, дура! — прошипела Пелагея. — Беспутница бесстыжая, зенки свои спрячь лучше, голос тут она свой поднимает!

И вот тут картинка наконец сложилась. Стало понятно, чего именно добивался Сергей Аполлонович, устроив весь этот спектакль со слезами, воплями и заламыванием рук.

Он собирался женить Аркашу на любой случайной девушке не ради получения инструмента давления. Просто женившись, я стану совершеннолетним. И его опека надо мной тотчас завершится. А на голову молодого и неопытного Аркашки рухнут те самые документы, согласно которым он всем должен.

— Нет, — спокойным голосом сказал я. — Никакого брака не будет.

— Да как ты смеешь вообще голос свой тут подавать! — Сергей Аполлонович грозно свел брови. — Привыкли, Аркадий Ильич, что за вас все дела делаются, но настоящая жизнь устроена иначе! И за свои поступки придется отвечать самому!

— Вы прекрасно видели, чем именно мы занимались, — сказал я, указав на свечу и листки бумаги с написанными считалочками и пословицами. — Но все равно устроили здесь этот спектакль.

— Какой позооооор, какой стыыыыыд! — завыла Пеагея.

— Настасье не в чем стыдиться, кроме того, что она стремится к грамоте и знаниям, и хочет добиться большего, чем всю жизнь быть кухонной прислугой, — сказал я.

— Немедленно замолчи! — рявкнул Сергей Аполлонович. — Я знаю, что я видел! И ты женишься на Таське, как твой опекун я тебе приказываю! Раз испортил девку, значит пойдешь под венец. Точка.

— Как сказал бы в этом месте судья, вы забыли добавить «по вашему мнению», — сказал я, не меняя спокойных интонаций. — Я верно понял, что вы собираетесь принудить меня к заключению брака на том основании, что я зачал Настасье ребенка?

Таська опять вспыхнула до ушей и закрыла лицо руками. Я положил руку ей на плечо и легонько сжал, чтобы как-то поддержать. Ей сейчас было много хуже, чем мне. Ее наивностью воспользовались как разменной монетой, устроив этот мерзкий спектакль.

— Аркадий Ильич! — возмущенно всплеснул руками Сергей Аполлонович.

— Поскольку вы застали нас вовсе не в момент соития, стало быть вы не можете быть уверены, имела ли на самом деле место та связь, на основании которой вы требуете заключения брака, — сказал я. — Более того, Настасья прямым текстом выразила свое нежелание вступать в брак…

— Аркашенька, да как же так… — Пелагея тяжело поднялась на ноги. — Мы ведь к тебе всегда добром и лаской… Лучшие куски сохраняли… Да Таська для тебя…

— Матушка, я не хочу взамуж! — снова выкрикнула Таська. — И ничего я не порченная, что вы все выдумываете⁈