— Да как же, горничная! — возмутился Сенька. — Руки как у барыни! А как зыркнет, так хоть стой, хоть падай!

— Ты Сенька, помалкивай лучше! — огрызнулся Федька. — Я тебе тогда еще сказал…

— О чем спорим? — спросил я.

— Да он опять… — начал Витька, но Сенька ткнул его в бок, и тот замолчал.

— Докладывайте толком, — сказал я. — Гришка, давай ты. Что выяснил?

— В доме я видел самого купчину того, Морозова, стало быть, — он загнул один палец. — Дворника еще, сердитый очень, хотел меня турнуть, но я убег вовремя и больше на глаза ему не попадался. Так, значит, жена его…

— Не жена она ему ни разу! — влез Сенька.

— Молчи… — цыкнул Витька.

Я поднял ладонь, призывая парней к порядку. Кивнул Гришке.

— Ееная служанка, — Гришка загнул очередной палец. — И мужик, здоровый такой, кучер, наверное.

— И все? — удивился я. — А готовит им кто? За домом следит?

— Так то пришлые все, — сказал Гришка. — Отсюда ходют, от Емельянова, стало быть.

— Хорошо, продолжай, — нахмурился я.

— Еще был кто-то… — с сомнением сказал Гришка. — Но я лицо не успел разглядеть. Значить, сначала этот Морозов, купчина пузатый, на двор вышел распоряжаться. Как раз подвода подошла, с емельяновскими мужиками. Он командовал, что куды нести. Белье, в бельевую, бакалею на склад… А потом оне уехали, а Морозов этот в дом зашел. А потом меня дворник чуть не турнул, и я отбежал. И аккурат в этот момент из ворот мужик какой-то вышел. Только без пуза, Морозов-то пузатый, его бы я сразу заметил. А этот — шасть, в переулок. Я за ним. А его уже и след простыл. Тоже одет по-богатому. И усы у него еще рыжие. Кто таков — не знаю.

«Снова рыжие усы!» — отметил я про себя.

— Хорошо, Гришка, — я кивнул и вложил ему в руку монету. Повернулся к Кунице. — Теперь ты, Витька.

— А что я? — Витька пожал плечами. — Морозов этот из дома носу, считай, не казал. Так что я просидел за сарайкой, ожидаючи. Вот, нарисовал чего… — он вытащил из-за пазухи несколько смятых бумажек. — Вот тут, значит, задняя калитка. А вот тут — проход через задний двор склада.

— А это кто? — спросил я, указав на женский портрет. Как улику этот портрет прилагать, конечно, нельзя. Но схвачено было талантливо. И в женщине узнавалась та самая барышня, с которой сегодня утром миловался на пороге Сергей Аполлонович.

— Горничная это, — сказал он, бросив взгляд на Сеньку. — Во дворе она долго крутилась. Потом извозчик приехал, и она уехала.

— Да не горничная она никакая, говорю вам! — снова с жаром влез Сенька.

— Подожди, дойдет и до тебя очередь, — остановил его я. — Продолжай.

— Вот это — мужик тот, ну, большой, — сказал Куница, показывая на рисунок суровой рожи в нахмуренными кустистыми бровями и бородой.

Хм… Не фотография все-таки…

Но все же похож на того мужика в армяке, которого я у отца Василия видел. Что ящик с чаем и свечами принес. Впрочем, уверенности тут не было. Все же бородатые мужики в Заволжске — явление нередкое.

— А это… — Куница перевернул бумажку. Там была женщина. Та самая, которую я видел с Морозовым, когда крутился рядом со своим подворьем. И которая меня явно узнала, когда увидела. И испугалась.

— Барин, ты нас проверяешь опять? — с вызовом спросил Сенька.

— Даже и не думаю, — качнул головой я. — Витька, у тебя все? А того, который с рыжими усами ты не видел?

— Неа, — Витька вздохнул.

— Хорошо, — я кивнул и вручил Витьке монету. Повернулся к Сеньке. — Давай, твоя очередь. Выкладывай!

Сенька шмыгнул носом и посмотрел на Витьку. Тот насупился.

— Что молчишь? — спросил я. — Не в свою очередь влезал, а как до тебя дело дошло, примолк?

— Злиться ты будешь, барин, — шмыгнул носом Сенька.

— Злиться я буду, только если ты выдумывать начнешь, — спокойно сказал я. — А правду говори, на правду злиться не буду.

— Они твою сестру гулящей называют, — Сенька снова шмыгнул носом и бросил на меня осторожный взгляд.

«Какую сестру?» — чуть не спросил я, но вовремя сдержался.

— Кто называет? — спросил я вместо этого. — И по какой причине?

— Да кумушки на Базарной, — сказал Сенька. Анька, говорят, Голенева, совсем стыд потеряла, память отца позорит. Немужняя с мужиком чужим в доме живет.

— Чужим мужиком — это подразумевает, что у Морозова какая-то другая жена имеется? — спросил я.

— Неа, — мотнул головой Сенька. Потом поправился. — Не знаю. Как слышал, так и передаю. Но ее там плохими словами называли всякими. Ежели надо, могу пересказать…

— Не надо, — я покачал головой. — Дальше говори. Что с этой горничной? И зачем ты в дом лез?

— Да не лез я в дом! — возмутился Сенька. — Так, пришел подсмотреть токмо… На Ильинке один мужик сказал, что знатная краля, мол. Вот я и пошел подсмотреть…

— И как? Подсмотрел? — уточнил я.

— А то! — Сенька улыбнулся от уха до уха. — Ох, какая… Я бы на такой враз женился!

— А ты посватайся, авось не турнут! — поддел его Федька. — Не барыня, чай…

— Да не горничная она никакая, говорю вам! — Сенька шмыгнул носом. — Она по-дому по-хозяйски ходит. И Аньку… Анну Ильиничну то есть, шпыняет.

— Сам видел? — уточнил я.

— Не, — мотнул головой Сенька. — Кумушки на Базарной говорили, что, мол, Анька горничной своей, Дашке Никифоровой, много позволяет. Что та ей уже на шею села, пороть за такое надо. А сам я видел только как она у зеркала крутилась и господское платье примеряла.

Сенька причмокнул губами. Совсем как давешний мужичок-проситель.

— Так, давайте подытожим, — сказал я. — В доме на Марьином спуске живет Морозов, Анна Голенева, бородатый мужик, горничная Дарья Никифорова, дворник.

— Дворник, скорее всего, не в доме, а в дворницкой, — вставил Сенька.

— И неизвестный мужчина с рыжими усами, — закончил свою мысль я. — И кроме главного входа имеется два запасных выхода. И про мою сестру на Базарной говорят, что она гулящая, потому что немужняя с мужиком живет. Все верно?

— Вроде того, — неуверенно кивнул Федька.

— Хочешь что-то добавить? — спросил я.

— Ну… Анна-то в прошлом годе в Петербург уехали, — сказал он. — Может не она это? Просто девка какая-то, на нее похожая…

— Да как же не она! — взвился Сенька. — Все говорят…

— Хорошо, Федька, твоя взяла, формулировку поменяем, — кивнул я. — Женщина, как две капли воды похожая на Анну Голеневу.

— Да почему же… — начал возмущаться Сенька.

— Метрики ее ты видел? — спросил я. — То-то. А на Базарной много чего болтают. Но ты свои деньги заработал. Хоть и надо бы тебя за самоуправство оштрафовать.

Сенька с готовностью протянул руку, чтобы схватить монету. Но я не отпускал, глядя ему в глаза.

— На сегодня заработал, — сказал я. — Будешь в следующий раз своевольничать, получишь половину. Понял?

— Понял, — хмуро протянул Сенька. — Не буду больше.

— Слово даешь? — прищурился я, все еще держа монету.

— Даю… — Сенька шмыгнул носом.

Я усмехнулся и отпустил монету. И она тут же исчезла где-то в складках сенькиной одежды.

Я быстро черкнул на обрывке бумаги:

Дарья — любовница? горничная?

Женщина похожая на Анну кто?

Рыжие усы — это Морозов или другой?

Морозов — купец или нет?

Спрятал в карман и рисунки Куницы, и свою записку.

— Ну все, орлы, пора нам разлетаться, — сказал я. — Вы отлично сработали в этот раз. Связь держим через Федьку.

Таська уже ждала меня у амбара, почти подпрыгивая от нетерпения.

— Барин, а можно меня грамоте как-то быстрее научить? — спросила она, когда мы взбирались по лестнице.

— Что это тебе так не терпится? — спросил я.

— Я вчерась с Софьей Ильиничной говорила, — вздохнула она, усаживаяь на матрас. — А она говорит, что взяла бы меня в обучение ежели б я хотя бы по складам читать умела. А то матушка меня уже поедом ест… И в избе, и на кухне спасенья от нее нет. А перейду в домашнюю прислугу, так хоть днем буду сама по себе.