— Что еще? — нервно дернулся Сергей Аполлонович.

— Этого недостаточно, — сказал я. — Кроме извинений вам придется сделать для девушки еще кое-что.

Сергей Аполлонович замер, раскрыв рот.

— Вы отправите ее в земскую школу, — продолжил я. — И переведете с кухни в ученицы Софьи Ильиничны. Грамоту она быстро освоит, она очень сообразительная девочка.

— Да ты… ты в своем уме⁈ — выпалил Сергей Аполлонович, и лицо его пошло красными пятнами. — С чего ты взял, что имеешь право у меня хоть что-то требовать?

— Вы такой проказник, Сережа… — не удержавшись, прошептал я едва слышно. Но судя по побледневшему лицу Сергея Аполлоновича, он расслышал, что я сказал. Зрачки его резко расширились. Рот беззвучно открывался и закрывался. Пару секунд я молча наблюдал за ним. Я не собирался его шантажировать. Просто очень уж хотелось показать ему, что ощущает человек, когда с ним играют в мерзкие игры.

— Я не требую ничего для себя, — сказал я. — Но вы собирались очень гнусно обойтись с девушкой, которая ни в чем перед вами не провинилась. И я считаю будет справедливым, если вы загладите свою вину перед ней чем-то более существенным, чем голословные извинения.

— Хорошо, Аркадий… Ильич, — по лицу Сергея Аполлоновича было видно, сколько моральных сил уходит у него на то, чтобы не броситься на меня прямо сейчас с кулаками. А еще в глазах притаились тревога и страх. И боялся он явно не меня. А кого-то другого. Может быть, того, кто дергает его за ниточки, оставаясь в тени?

— Я отдам Настасью в земскую школу, а ежели захочет, то курсы акушерок тоже оплачу, — с трудом, будто выдавливая из себя каждую букву, проговорил Сергей Аполлонович. — Девушка действительно… ни в чем… не виновата.

— Вот и славно, — сказал я. — Если у вас нет ко мне других вопросов, то я пойду. Спокойной ночи.

Я развернулся и направился в свою комнату. Уже из-за двери я услышал, как что-то со звоном и треском разбилось. Словно кто-то швырнул в стену фарфоровый кофейник.

Я подошел к двери своей комнаты и понял, что все еще злюсь. Теперь, после всей этой ситуации с Таськой, мне больше не хотелось просто полностью вернуть свои права и получить обратно наследство, образование и положение в обществе. Мне хотелось размазать этих мерзавцев. Распутать этот гадючий клубок зарвавшихся мошенников, уверовавших в то, что они в этом тихом провинциальном городке могут творить, что хотят, подличать, шулерствовать, плести свои интриги и потирать ручки.

Нет, теперь мне хотелось самолично проследить за тем, как они строем в кандалах отправятся на каторгу.

«Мне надо проветриться…» — подумал я и, не заходя в свою комнату, вышел в темный внутренний двор. Я присел на ступеньку, чувствуя, как разгоряченное от эмоций лицо обдувает промозглый мартовский ветер. Я даже не был уверен сейчас, что эта ярость, которую я испытал, была моей собственной, а не отголоском мыслей и чувств прежнего Аркашки. Впрочем, это было неважно.

В этом вопросе мы с ним думали одинаково.

Ночной Заволжск в этой части был тихим. Кабаков и трактиров на нашей улице не водилось, так что разухабистая песня взрезала ночную тишину с удвоенной пронзительностью.

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны… — не в лад орали два пьяных голоса. — Выплывают расписные острогру… ик… грудые… Ха-ха-ха-ха!

Раздался треск соседнего забора и новый взрыв пьяного хохота.

— Слыш, острогрудые… Вот умора! — этот голос мне был хорошо знаком. — Ба! А куда ты… ик… меня привел? Это же моя контора! Нееееет, браток, сюда я до завтрашнего полудня ни ногой…

— Пппппполудня? — спросил второй голос. Незнакомый. Но тоже мужской, говорил кто-то одних лет с Павлом. — А тебя хозяин… ик… не заругает, ежели ты в полдень заявишься?

— А хозяаааааин… Хозяин меня… заругает! — с трудом проговорил Павел. И забор снова затрещал, едва выдерживая вес нетрезвого тела. — Только меня в это время на работе не будет. Потому что я буду спааааать…

— Слышь, Пашка! А я тебя все спросить хотел, — заплетающимся языком спросил второй. — А ты чего на него вообще до сих пор горбатишься?

— Горбачусь… А я не горбачусь! — запальчиво ответил Павел. — Я там штаны… ик… протираю. Жду, когда пять лет опыта накапает, и я смогу… ик… на эту… как ее… прошение в коллегию… ик…

— Между прочим, с тебя за сегодняшнюю гульбу еще семьдесят копеек, — почти внятно проговорил собутыльник Павла.

— Я… ик… потом отдам, — тут раздался плеск, а потом отчаянная ругань Павла. Очевидно, он на ногах не удержался и плюхнулся со всего маху в лужу.

— Ты и с прошлой еще не отдал, — не обращая внимание на беду Павла продолжил его собеседник. — У тебя, что ли денег нет?

Павел продолжал крыть на чем свет стоит эту лужу, которая посмела появиться у него на пути.

— Все-таки дурак ты, Пашка! — продолжил его приятель. — Я же тебе еще когда сказал, что клуб этот игорный — вернейшее дело. Вот посмотри на меня! Думаешь, мы сегодня на какие шиши гуляли?

— На… ик… какие? — глухо спросил Павел.

И вот тут я прислушался внимательнее. Даже поднялся с крыльца и подошел к забору, чтобы ни слова не пропустить из того, что наговорит эта пьяная парочка.

От автора:

Он строил атомные станции в 21 веке и попал в прошлое за полгода до Второй Мировой. А что, если и тут построить реактор? И бомбу… Раньше всех в мире. Читать тут — https://author.today/work/614315

— Ты, главное, кого попало не слушай, — назидательно начал самодовольную пьяную речь собутыльник Павла. — Они наболтают тебе… Чистоплюи, подумаешь…

— Да ззззнаю, знаю я все, — судя по звукам, Павел пытался безуспешно найти равновесие при помощи забора. Забор был явно против и угрожающе трещал. — Ах ты ж пропасть…

Снова раздалось громкое «плюх».

— Думаешь, я сегодня выиграл? — продолжал пьяное бахвальство приятель. — Неееет! Мне, если хочешь знать, сроду карта никогда не шла!

— Да не сыпь ты мне соль на рану, ей-богу! — взмолился Павел. — Без тебя я все это знаю… Помоги лучше…

— Ты мне, друг мой Павел, лучше вот что скажи… — сменил тональность разговора его приятель. — Та барышня, с которой я тебя третьего дня видел… эта, как бишь ее…

Слушать про барышню мне было совершенно неинтересно. А пьяные разговоры, если их не направлять, чаще всего заходят совершенно не туда.

Собирался просто тихонько послушать, но уж очень интересную тему затронули эти двое. Придется вмешаться.

Я тихонько перемахнул через забор, отбежал вдоль дома под прикрытием чахлых прутьев, которые летом станут пышными кустами. И неспешным шагом двинулся к Павлу, барахтающемуся в луже, и его приятелю, который пока что безуспешно пытался его из этой лужи достать.

— Ох, Павел Ефимович! — я всплеснул руками, избразив удивление, и бросился к ним. — Да как же вас так угораздило-то?

— Аркашка⁈ — сфокусировал на мне нетрезвый взгляд Павел. — А ты что здесь… ик… Только чур Сергею Аполлоновичу не говорить, а то он… ик…

— Пойдемте, я вам почиститься помогу, — я ухватил Павла за мокрый и грязный сюртук.

— Мне надо… ик… домой, — вяло отбивался Павел.

— Да какое вам домой? — с укоризной проговорил я. — Вы же на ногах не держитесь… Давайте сюда… — Я повернулся к его приятелю. Лицо незнакомое, одет щегольски, явный последователь столичной моды. Кто-то из местной «золотой молодежи». — Помогите мне его дотащить, я калитку открою…

С грехом пополам, пару раз уронив, мы дотащили его до нашего забора, той его части, который использовала дворня, чтобы с клиентами и гостями не пересекаться.

— Дальше я уже справлюсь, — сообщил я приятелю Павла. И тот, явно обрадовавшись, что ему больше не придется возиться с грязным и мокрым Павлом, спешно ретировался.

— Эх, устроит вам опять господин Емельянов выволочку, — проговорил я. — Придется потом опять перед ним на цыпочках ходить.