Ананда подал ему руку и, задержав его руку в своей, пристально на него поглядел, точно пронзил его своими глазами.

– Я очень рад встретиться с вами, – сказал он ему своим неподражаемым голосом. Мне казалось, что он вложил какой-то особый смысл в свои слова и еще что-то хотел сказать капитану. Но только молча смотрел на него, потом выпустил его руку, как-то особенно остро и странно еще раз взглянул на него и обратился к князю.

Разговор шел в разных местах комнаты сразу. Анна говорила со старшим турком, сын его точно прилип к Генри, князь сел возле Ананды, а капитан подошел ко мне.

Мы забились с ним в угол на низком диванчике, стали за всеми наблюдать и любоваться Анной. Ни тени усталости не было на этом лице. Можно ли было сказать, сколько ей лет? Точно на семнадцатой весне остановился ее возраст, а я знал, что ей уже двадцать семь, и на Востоке это считается уже старостью для женщины вообще, не говоря уже о девушках.

Ананда внимательно слушал князя и, казалось, заранее знал все, что он ему скажет. Из долетевшего к нам слова «жена» я понял, что князь говорил ему о несчастье княгини. Я был очень удивлен, когда вскоре князь встал и, извиняясь, стал прощаться из‑за какого-то экстренного дела. Потом я узнал, что он должен был встретить московских адвокатов.

– Вы напрасно волнуетесь, князь, – услышал я слова Ананды. – Судя по словам Иллофиллиона, я уверен, что ваша жена поправится. А относительно раздела ее наследства с сыном, – он усмехнулся, точно вглядывался во что-то, – вы себе и не представляете, как легко и просто все это произойдет. И какая хитрая и ловкая женщина-делец ваша жена! Я непременно завтра зайду к ней вместе с Иллофиллионом.

Князь просиял – если можно было сиять еще больше, – простился со всеми, особенно нежно поцеловал руку Анне и тихо сказал ей:

– Благодарю вас. Ваша музыка помогла мне понять жизнь и найти себя, – и вышел.

– Ваша музыка помогла мне потерять себя, – прошептал внезапно капитан. Я едва расслышал его шепот и увидел, что он, ранее усердно прятавший свою левую руку с кольцом, рассеянно поднял ее и закрыл ею лицо. Кольцо сверкнуло и не укрылось от зорких глаз Ананды, как – я уверен – и шепот капитана достиг его острого музыкального слуха.

– Я так и думал, так и думал, – вдруг сказал Ананда, поднимаясь с места и направляясь прямо в наш угол.

– Мой друг, я перед вами в большом долгу. Вы не можете даже представить себе, как много вы для меня сделали, отыскав мое кольцо, – взяв за левую руку капитана и держа ее в своих, говорил ему Ананда. – Вы очень измучены. Вам кажется, что музыка разворошила вам всю душу. Но, право, верьте мне, мы с Анной сегодня сыграем и споем вам – и вы совершенно по-другому себя почувствуете. Вы найдете тот высший смысл жизни, путь к которому и есть вся наша земная жизнь с ее серыми днями.

– У вас такое печальное лицо, – продолжал Ананда, – как будто бы вы похоронили самые лучшие мечты. Анна, мы должны с вами играть сегодня. Я большой эгоист, прося вас об этом, когда вы не выразили еще желания играть или петь. Но, если только вы желаете помочь мне отблагодарить человека, вернувшего мне подарок дяди, не откажите и сыграть и аккомпанировать мне, – обратился он к Анне, подходя к ней.

– Какой подарок дяди? – спросила Анна, и тот же вопрос я читал на всех лицах.

Ананда подал ей кольцо, которое обошло всех, вызывая всеобщий восторг; дошло оно и до нас с капитаном. Я взял его в руку, еще раз полюбовался им и, передавая его капитану, смеясь, сказал:

– Вот такого мне уж никто не подарит.

– Да ваш цветок вовсе и не фиалка, – внезапно сказала Анна.

– Вот как?! – воскликнул я, пораженный, что в шуме общего разговора она могла услышать мои слова капитану. – А разве цветок капитана фиалка?

– Быть может, и не фиалка, – улыбаясь, ответила она. – Быть может, это цветок из семейства орхидей, но фиолетового цвета, как ирис, во всяком случае.

Капитан смотрел на нее не отрываясь, все еще держа кольцо в руках. Я не мог решить, подозревал ли кто-нибудь из присутствующих – как подозревал это я, – что капитан покупал кольцо для Анны. Я хотел спросить ее, какой же мой цветок, но в это время верзила внес маленькие чашечки ароматного кофе на огромном серебряном подносе, а Ананда, поклонясь Анне, просил ее быть хозяйкой и пододвинул к ней фиолетовое блюдо с пирожными.

Анна заинтересовалась блюдом и кувшином, спрашивая Иллофиллиона, где он их достал.

– Это не я. Это Левушка их раздобыл, точно так же, как фрукты и пирожные. Но если содержание пирожных не будет отвечать его внешнему виду, мы придумаем для Левушки наказание, – прибавил Иллофиллион, юмористически поблескивая глазами.

– Всякий, кто здесь мудрец, почувствует во рту рай, как только откусит пирожного, – заливаясь смехом, брякнул я. – А всякий, кто здесь принц, найдет на блюде божественную красоту и оценит ее, а не будет придумывать мне каверзного наказания.

Все весело смеялись. Строганов даже за голову схватился, повторяя: «Ай да литератор!», а Анна смотрела на меня с огромным удивлением, переводя свой удивленный взгляд на Иллофиллиона и Ананду, которые молча, улыбаясь, смотрели на меня.

– Что же, дорогая хозяйка, давайте нам скорее это сладкое волшебство. Надо решать, кто здесь мудрец и кто принц, – все улыбаясь, сказал Ананда.

– С кого же начать? Не с самых ли младших? – рассмеявшись, спросила Анна.

– О, так как я самый младший, а я уже знаю, что в середине пирожного – рай, то я исключаюсь. Начинайте с самых старших, – ответил я ей.

– Хорошо. Отец, пожалуйста, попробуй скорее, чтобы я успокоилась, что ты мудрец, – подавая отцу тарелку, сказала Анна.

– Мы ровесники с Джел-Мабедом, – сказал Строганов. – Подай и ему, мы вместе будем держать экзамен на мудрецов.

Пирожное было подано отцу Ибрагима, и оба воскликнули:

– Рай, рай! Больше на мудрецов нет вакансий.

– Ну, нет, – сказал Генри. – Я не уступаю так легко. Возраст и мудрость не всегда сочетаются. Я прошу теперь и для нас с Ибрагимом.

Анна подала им пирожные, ласково погрозив Генри за бунт.

Не успели они откусить, как Генри важно заявил, что допустимо оспаривать право на мудрость первых, так как они уже свой рай проглотили. И пожалуй, пирожных не хватит для повторного райского испытания, если все будут съедать райскую мудрость так быстро.

Когда очередь дошла до Иллофиллиона и Ананды, мне не пришлось решать, кто был здесь мудрецом. Ананда, держа тарелку с начатым пирожным, поклонился мне и сказал:

– Если бы я был мудрецом, то в эту минуту я потерял бы часть невещественного рая, так как весь ушел бы в блаженство еды. Это прекрасно и обманчиво. Угощение скромно на вид и необычайно привлекательно внутри. Если и блюдо обладает таким же скрытым талантом обвораживать людей, то вы далеко пойдете в жизни, юноша. Капитан выказал свой необычайный вкус, вы же показали еще и талант скрытого волшебства. Я нетерпеливо буду ждать, когда откроется дно блюда.

Вскоре от пирожных не осталось ничего, и я увидел остановившиеся глаза Анны, которых она не отрывала от блюда.

Я так перепугался, что встал, собираясь убежать.

– Стой, стой, Левушка! – воскликнул Иллофиллион, мигом очутившись подле меня и беря меня под руку. – Как только дело коснулось конца твоих каверз – так ты и бежать?

– Я очень заинтересован, – вставая, сказал капитан, – Левушка в такой тайне все держал…

И он подошел к столу. Посмотрев на блюдо, на Анну, на меня, он провел рукой по глазам и молча пошел на свое место.

– Да что там такое? – громко сказал Строганов. – Мудрецами все становились вслух, а как до принцев дошло – словно языки проглотили. Надо было бы наоборот!

Он приподнялся, склонился над блюдом, и затем, окинув всех взглядом, с улыбкой сказал:

– Оно выходит, будто принцем-то становлюсь я.

Генри, турки – все бросились к блюду.

– Ну, дайте же и нам с Анандой посмотреть, – подойдя к столу, сказал Иллофиллион.