Гости заняли длиннейший стол. Комната была отделана по-восточному, вся в разноцветной инкрустации, с преобладанием голубого тона, в два оттенка, с абсолютным отсутствием всякой мебели, кроме низких диванов во всю стену, покрытых исключительно роскошными коврами.

Я взглянул на свою соседку и заметил, что по другую сторону от нее сидел Иллофиллион, а рядом с ним старшая дочь Строганова. Я пожалел Иллофиллиона от всего сердца, так как уже знал веселое легкомыслие, мягко говоря, этой практической особы.

Анна сама ела очень мало, но настаивала, чтобы я проявил внимание к восточным блюдам. Не успели гости насытиться восточными закусками, как два человека внесли заказанные нами волшебные корзины цветов. Кроме наших, была еще не менее оригинальная и изящная корзина орхидей, вставленная в прекрасную хрустальную вазу, которую поставили прямо перед Анной.

– Это, несомненно, вам шлет привет капитан, с которым мы вместе выбирали для вас цветы, – тихо сказал я Анне.

– Если бы сегодня не так сильно сияло мое сердце, я бы рассердилась. Но сегодня я ни на что и ни на кого сердиться не могу, – ответила она мне.

– Помилуйте, человек так преклоняется перед вашей красотой, так искренно передает вам свой восторг. Посмотрите, каким тонким вкусом надо обладать, чтобы так сложить орхидеи. Ведь это целая симфония от розового до черного цветов. А вы говорите, что могли бы рассердиться, – эмоционально воскликнул я, обидясь за моего друга.

– Вы меня не поняли, Левушка. Я не так сказала. Конечно, должен быть большой художественный вкус у человека, умеющего так подать цветы. Но этот изысканный вкус ваш капитан расточает всем и всюду, играя им, как манком красоты. Моему же сердцу дорога та красота, в которой отражено не только изящество вкуса, но и изящество духа. Какой цветок вы хотели бы унести домой? Одну из орхидей, таких причудливых, роскошно-перламутровых, или одну маленькую ароматную фиалку? – спросила она меня.

– Так нельзя ставить вопрос. Фиалка, которую вы держите в руках и называете эмблемой и любимым цветком, – уже не цветок, не вещь, а символ для меня. А цветок капитана – просто дар восхищенного человека, его благодарность за встречу, – ответил я. – Я вообще заметил, что капитан произвел на вас плохое впечатление. Я очень сожалею об этом. Он, конечно, похож подчас на тигра. Но в нем есть и высокое благородство, храбрость, и… в его словах иногда бывает так много схожего со словами лучшего человека, которого я имел счастье знать. Иллофиллион обещал капитану познакомить его с Анандой и дать ему возможность послушать его пение.

Точно искры вспыхнули в глазах Анны, и лицо ее побледнело. Ни слова не ответив мне, она повернулась к Иллофиллиону.

– Левушка, соседка справа тоже хочет поговорить с вами. Объясните нам. Князь смеется надо мной и не хочет сказать, что это за цветы подарили Анне. Ведь это искусственные? – услышал я голос Жанны.

– Нет, Жанна, это орхидеи. Нравятся они вам?

– Не очень, Левушка. Ваши розы гораздо лучше и чудесно пахнут. Но посмотрите на мадам Строганову. Она сегодня всем недовольна. Ей очень не по сердцу, что все сегодня делается для Анны.

– Почему же? – недоуменно спросил я.

– Потому что Анна – это причина внутреннего раскола в семье. Она не хочет составить блестящей партии, как хочет ее мать, а живет в мечтах, якшаясь со всякой беднотой. Кроме того, я подозреваю, что мать завидует красоте Анны, – тихо прибавила она.

Мне была неприятна болтовня Жанны; мне казалось не особенно благородным сплетничать насчет тех людей, которые так трогательно помогали ей начать новую жизнь.

– Будете ли вы петь сегодня? – спросил я снова повернувшуюся ко мне Анну.

– Мне бы не хотелось, но, вероятно, придется. Среди наших гостей есть несколько лиц, глубоко ценящих и понимающих музыку. Мать моя не артистична. Но сидящий рядом с ней человек музыкален и даже считается хорошим певцом, – ответила она, лукаво улыбаясь.

– Ах, как жаль, как глубоко жаль, что капитан не сможет вас услышать. Для него это было бы более чем необходимо, а быть может, даже стало бы откровением, – воскликнул я.

– Удивительный вы фантазер, Левушка. Наверное, вам в угоду Иллофиллион хочет, чтобы я устроила музыкальный вечер для небольшого круга людей, когда приедет Ананда. Если вам удастся услышать его пение, все остальные звуки покажутся вам бедными и ненужными. Каждый раз, когда я слышу этот голос, я расстраиваюсь из‑за своего убожества.

– Оправдание вашим словам можно найти только в величии вашего собственного таланта и вашей души, Анна. Только тот, кто понимает, как сияют вершины, может быть недоволен, имея ваш талант, который Иллофиллион называет огромным.

– Положительно, Левушка, вы решили сегодня задавать мне шарады, – засмеялась Анна.

– Нет, о нет! Если бы вы знали, как я перед вами виноват…

Моя речь оборвалась. Я увидел повернувшееся ко мне лицо Иллофиллиона, и его взгляд напомнил мне о нашем разговоре в сквере. Иллофиллион задал Анне какой-то вопрос, а я, как в спасительный фарватер, повернулся к Жанне.

Обед шел своим порядком. Неоднократно я перехватывал взгляд высокого турка, о музыкальности которого говорила Анна. Огненные, какие-то демонические глаза его часто останавливались на Анне. И не раз в его взгляде мелькала ненависть, когда он смотрел на Иллофиллиона, разговаривающего с ней.

«Вот тебе и на, – подумал я. – Не хватало только моему дорогому Иллофиллиону отвечать за грехи Ананды».

Не успел я подумать об этом, как высокий турок встал, взял в руку бокал с шампанским и очень важно, даже величаво, поклонился своей соседке, хозяйке дома. Она улыбнулась ему и постучала ножиком о край своего хрустального стакана.

Голоса сразу смолкли, и все глаза уставились на турка, желавшего провозгласить тост.

После довольно пространного прославления родителей – должно быть, так полагалось по восточному обычаю, но мне это показалось фальшивым – он перешел к виновнице торжества – младшей дочери. Речь свою он произносил на французском языке, заявляя, что выбирает его потому, что за столом есть люди, понимающие только этот язык. Он сказал это самым невинным тоном, будто бы выполняя элементарное требование вежливости, но что-то в его глазах, лице и всей фигуре было так едко и оскорбительно насмешливо, что кровь ударила мне в голову. Я не сомневался, что он внутренне издевался над Жанной, хотя формально все выглядело пристойно.

Анна, сидевшая раньше, опустив глаза, вдруг взглянула на меня своим бездонным взглядом, точно уверяя меня в суете и ненужности всего окружающего. Мне стоило усилий снова вслушаться в речь оратора. Голос его был ясным, повелительным, речь – правильной; необычайно четко он выговаривал все буквы до последней.

Наблюдая за самим оратором, я потерял нить его речи и собрался с мыслями только к завершению его длинного тоста, в котором, очевидно, и была вся соль.

– Вот перед нами не только жемчужина Босфора, которая могла бы украшать любой гарем, любой дворец, но женщина, для красоты и талантов которой всей земли мало. И что же мы видим? Женщина эта хочет самостоятельно трудиться, колоть свои прелестные пальцы иглой и булавками. Стыдно нам, мужчинам Константинополя, не сумевшим завоевать сердце красавицы, которая прелестней всех красавиц мира.

Но если уж нам это до сих пор не удалось, то мы объявляем себя ревнивыми телохранителями и не потерпим, чтобы кто-либо, не турок, отнял у нас наше сокровище. Я предлагаю тост за вечно женственное, за красоту, за страсть, за женщину, как украшение и добавление к жизни мужчины, а не как за работницу. Царственной красоте и царственное место в жизни, – закончил он. Он чокнулся бокалом со Строгановым и прошел вокруг стола к месту Анны.

Я не слышал, что сказала Анна Иллофиллиону, но видел ее молящий взгляд и его ответную улыбку и кивок головой.

Турок приблизился к нам. Все гости вставали со своих мест, чокаясь с Анной и хозяевами. На лице турка было выражение адской дерзости, злобы, ревности, как будто он на что-то решился, что-то поставил на карту, хотя бы это вызывало скандал.