Папироса капитана погасла, вино осталось недопитым; он сидел неподвижно, точно под гипнозом глядя в прекрасное лицо Иллофиллиона. В водворившемся молчании слышны были только шум города да изредка долетавшие гортанные выкрики продавцов-разносчиков.
Каждый из нас ушел в самого себя, и никто не хотел нарушать молчания, в котором, очевидно, каждый по-своему представлял себе и осмысливал образ великой мудрости.
– Да, если уж вы так говорите о другом, вы, выше которого я человека не видел, то каков же должен быть он, ваш Ананда? – отирая лоб, все таким же тихим голосом сказал капитан.
Я хотел ему сказать, что видел человека еще выше Ананды – моего друга Флорентийца. Но внезапно почувствовал то особое состояние легкости во всем теле, ту собранность всего внимания в одну точку, которые каждый раз предшествовали у меня видению образа или слышанию голосов тех, кого в этот миг со мной не было.
Я вдруг вздрогнул, точно меня ударил электрический ток, и увидел Ананду сидящим за столом в той позе, в какой я видел его ночью в его доме.
«Не бойся и не беспокойся. Иллофиллион не забыл ни о Флорентийце, ни о сэре Уоми. Но о них сейчас говорить не следует. Старайся больше молчать. Ценность слова так велика, что иногда одно произнесенное не вовремя слово может погубить целый круг людей. Дождись моего приезда, – тогда поговорим».
Сейчас, в моем пересказе, это кажется длительным. Но тогда все это промелькнуло, как вспышка молнии.
Я протянул руки к Ананде, очевидно, я что-то сказал, так как капитан в одно мгновение был подле меня, подавая мне стакан с вином.
– Бедный мальчик! Опять ваша голова заболела? – нежно спросил он.
Иллофиллион тоже подошел ко мне, ласково улыбаясь, и по его сверкающим глазам я понял, что он знал истинную причину моего внезапного беспокойства.
Моя мнимая болезнь отвлекла внимание капитана от нашего разговора. Побыв с нами еще несколько минут, он отправился снова хлопотать по своим многочисленным делам. Вечер у него тоже был занят, и мы условились встретиться на следующий день часов в пять. Он хотел отвезти меня в какую-то знаменитую «Багдадскую» кондитерскую, уверяя, что я там увижу и не такие сюрпризы, как живая черная женщина. Я на все был согласен, лишь бы поскорее остаться с Иллофиллионом и узнать подробности о брате и Наль.
Проводив капитана, Иллофиллион вернулся ко мне на балкон и присел на кушетку, где я все еще лежал, чувствуя себя и в самом деле не очень хорошо.
– Ты будешь несколько разочарован, милый друг, так как я сам знаю лишь немногим больше того, что уже сообщил тебе о Наль и твоем брате. Ананда вообще скуп на подробности. А на этот раз он особенно следит за каждым словом, которое посылает нам. У тебя такой вид, точно ты огорчен свершившимся браком? – спросил меня Иллофиллион.
– Я не огорчен, конечно, – ответил я. – Если счастье моего брата и Наль состоит в браке, значит, самая главная сейчас цель в их жизни достигнута. Но по всему положению вещей я представлял себе здесь нечто огромное, гораздо большее, чем самый обыкновенный брак.
Иллофиллион неожиданно для меня весело-превесело рассмеялся, обнял меня, погладил нежно по моей неразумной голове и сказал:
– Откуда же ты взял, мой дорогой философ, что брак – это такое простое и обыкновенное дело? Брак зависит от тех людей, которые в него вступают. И могут быть браки огромного значения, вовсе не только личного, для тех людей, кто в них вступает. Всякий брак, как ячейка рождения и воспитания новых людей, дело чрезвычайно важное и ответственное. Отцы и матери, если они поднялись до осознания себя единицами всей Вселенной и если их трудовой день вносит красоту в отношения всех людей, будут готовы к настоящему воспитанию новых человеческих жизней. Они будут проводить свои системы воспитания не на словах, а на собственном живом примере, увлекая своих детей красотой. Если же они поднялись до больших высот творчества, они составляют те ячейки, в которых воплощаются будущие великие люди, творцы и гении, чье вдохновение озаряет целые эпохи в жизни человечества.
Гармония семьи состоит не в том, чтобы все ее члены думали и действовали одинаково, имели или не имели тайн друг от друга. Она состоит в царственно расточаемой любви, где никто не требует обязательств друг от друга, в той высочайшей чести, где нет слов о самопожертвовании, а есть мысль о помощи, о радости быть полезным другому.
Все это, Левушка, порождает в тебе поток вопросов, а я уже говорил, приедет Ананда – и в тебе забурлит творческий дух, а не Ниагарский водопад вопросов.
Об одном только ты должен подумать, и подумать очень крепко: в сердце твоем уже не раз шевелился червь ревности.
Большего ужаса, чем пронизать свою жизнь припадками ревности, нельзя себе и представить. Можно отравить себе и окружающим всю жизнь и даже потерять весь смысл долгой жизни только от того, что дни твои были разъедены ревностью. Можно иметь великий талант, можно увлечь человечество в новые грани литературы, музыки, скульптуры, – и все же создать себе такую железную клетку страстей в личной семейной жизни, что придется целые века изживать ту плесень на своем духе, которая наросла в ревнивой семейной жизни. И наоборот, одна прожитая в мире и гармонии жизнь осеняет человека века и века, как очищающая атмосфера, как невидимая помощь и защита ему.
Не задумывайся сейчас над браком твоего брата. Много пройдет времени, прежде чем ты поймешь великий смысл его жизни и проникнешь в его духовный мир. Ведь до сих пор ты знал его только как любимую и нежную няньку, как воспитателя и отца.
Вставай, дружок. Вот тебе часть пилюли Али. Пойдем к князю, которого мы обещали сегодня познакомить с Жанной. Что касается твоего брата, то поверь: в данном случае не было ни легкомысленного решения, ни самопожертвования для спасения Наль. Здесь один из величайших моментов его жизни. Отнесись к нему с полным уважением и даже благоговением.
Я принял лекарство, захватил свою аптечку и молча пошел за Иллофиллионом.
В доме князя мы нашли все ту же угнетающую атмосферу. Князь, провожая нас в комнату жены, рассказывал о беспрерывных попытках княгини улыбнуться и заговорить, попытках мучительных для всех и не приводящих ни к каким результатам.
– Здравствуйте, княгиня, – сказал Иллофиллион, наклоняясь над измученным, старческим лицом больной, которая казалась тяжелой мертвенной массой среди чудесных, благоухающих цветов.
Княгиня с трудом подняла веки, но, увидев Иллофиллиона, совершенно преобразилась. В глазах ее блеснуло сознание, губы сложились в улыбку без всякой гримасы.
– Вы прекрасно себя ведете. Я очень доволен вами, – говорил Иллофиллион, держа старуху за руку. – Можно немного раздвинуть гардины и впустить в комнату солнце, – обратился он к сестре милосердия. Когда солнце осветило комнату, я поразился тому, с каким вкусом, с какой тщательной заботливостью она была обставлена. Казалось, князь, совершенно забывший о себе, перенес сюда все свое внимание, чтобы облегчить страдания больной.
Я оценил, какой высокой внутренней культурой должен был обладать этот человек, чтобы расточать свою доброту и заботы полумертвому телу своей ужасной супруги.
Смог ли бы я когда-нибудь дойти до такой высоты, чтобы забыть все горести и унижения совместной жизни и так ухаживать за женой, которая отравила бы мне мою молодость?
Я просто похолодел, когда подумал о том, что за жизнь представляло собой подобное существование князя. Мысли мои увели меня от действительности, – «Левушка – лови ворон» сидел вместо внимательного помощника лекаря, и очнулся я только от прикосновения Иллофиллиона, смотревшего на меня с укором.
– Левушка, князь уже несколько минут ждет пилюлю Али и держит перед тобой стакан с водой. Этак мы долго задержимся здесь, и Жанна будет снова обижена на господина младшего доктора за его опоздание, – сказал он, улыбаясь только губами, а глаза его пристально и строго смотрели прямо в мои глаза. Я покраснел и подумал, что он снова прочел все мои мысли, как я судил и копался в жизни князя.
