Иллофиллион очень сердечно поблагодарил Бориса Федоровича, объяснив ему, что Жанна – племянница того человека, о котором он наводил справки утром в его присутствии, и что ей предстоит остаться в Константинополе одной с двумя маленькими детьми, так как все мы едем дальше, кроме наших турецких друзей.

Строганов повернулся снова к Жанне, по лицу которой побежали слезы.

– Не горюйте, мадам, – сказал он ей. – В жизни всем приходится бороться, и почти все начинают с очень малого, чтобы заработать себе кусок хлеба. К вашему счастью, вы встретили людей, которые оказались истинно людьми и заботятся сейчас о вас. Это редкостное счастье. Быть может, вы чем-то заслужили особое расположение судьбы, так как и я буду рад помочь вам. Дело в том, что у меня есть дочь, которой сейчас 27 лет; в семнадцать лет она потеряла жениха и не пожелала более выйти замуж. Я очень хотел бы пристроить ее к какому-нибудь самостоятельному делу. Если вы можете сначала обучить ее вашему мастерству, а потом взять ее в компаньонки, то и магазин, и аренда всего дома будет вам стоить вдвое меньше.

Лицо Жанны посветлело. Прелестные губы сложились в улыбку, и она протянула, по-детски доверчиво, обе руки старику.

– Я буду счастлива иметь компаньонку в работе и делах. Я очень хорошо знаю свое дело, и за моими шляпами дамы обычно гоняются. Но в бухгалтерии, в счетах я ничего не понимаю, меня пугает эта сторона. Я была бы счастливее, если бы вы наняли меня к себе служить, а все дело было бы вашим, – быстро сказала она.

– Это, я думаю, совсем не входит в планы ваших друзей, – ответил ей Строганов. – Как я понял со слов вашего друга, вам надо иметь возможность жить независимо и растить детей. Будьте только смелы; в счетах и финансовых делах моя дочь ничего не понимает. Но она хорошо образованна, трудолюбива. А я буду первое время руководить вами обеими в ваших финансовых делах. Все доступно человеку, если он не боится, не плачет, а начинает свое дело легко и смело. Я не раз замечал, что побеждают не те, кто имеет много денег, а те, кто легко приступает к своему труду.

Дело было решено. Назавтра Жанна, Иллофиллион и Строганов должны были встретиться в одиннадцать часов утра в будущей квартире Жанны.

Я с мольбой посмотрел на Иллофиллиона, не решаясь просить разрешения идти вместе с ними. Но он, предупреждая мою просьбу, сказал Строганову, что я был серьезно болен, поэтому идти пешком или трястись в коляске мне нельзя, и спросил, нет ли возможности сделать часть пути по воде. Строганов сказал, что можно доплыть в шлюпке до старой сторожевой башни, а там лишь пересечь два квартала и выйти прямо к дому; путь по воде займет не менее получаса.

– Так мы и сделаем, – сказал капитан, глядя на Жанну, – если вся компания нас приглашает.

Жанна рассмеялась и сказала, что она-то будет счастлива, но захочет ли сам Левушка? Всем было смешно, так как моя очевидная жажда видеть все самому ясно отражалась на моем лице.

Строганов допил чай и простился с нами, доброжелательно улыбаясь. Проводить его вызвался старший турок, которого тоже ждали дома дела.

После их ухода Иллофиллион передал Жанне две толстые пачки денег, сказав ей, что они даны его друзьями для ее детей. И, если она сейчас истратит часть их на устройство магазина, то потом, когда дело станет приносить прибыль, ей следует пополнить этот капитал, так как он должен пойти на их образование.

– Может быть, мне надо было бы только поблагодарить вас и ваших друзей, господин старший доктор. Но я никак не могу понять, неужели для меня в жизни остались только дети? Неужто я сама вообще ничего не стою, если за все время путешествия никто не сказал лично мне ласкового слова, а все заботы были о детях? – сказала Жанна Иллофиллиону. – Я очень предана моим детям, хочу и буду работать для них. Но неужели лично для меня все кончено только потому, что я потеряла мужа? Меня возмущает такая тираническая установка.

Голос ее зазвучал почти истерически, и я сразу вспомнил слова капитана о том, что Жанна на грани психического заболевания.

– Когда-нибудь, – ответил ей Иллофиллион, – вы, вероятно, сами поймете, как ужасно то, что вы говорите сейчас. Вы очень больны, очень несчастны и не можете оценить всей трагичности вашего настроения. Все, что все мы могли для вас сделать, мы сделали. Но никто не может поселить в вашем сердце мир и душевное равновесие. А это первое условие, при котором труд ваш будет удачным. Вы видите в нас счастливых и уравновешенных людей. И вам кажется, что мы именно таковы, какими вы представляете нас. А на самом деле вы и представить себе не можете, дорогая Жанна, сколько трагедий пережито или переживается и сейчас еще некоторыми из нас. Я ни о чем не прошу вас сейчас; только не предавайтесь горю окончательно и не считайте, что, если Левушка и я уедем, для вас больше не будет в жизни утешения. Вы найдете утешение в успешном труде. Но не думайте сейчас о новой любви как о единственной возможности восстановить свое равновесие. Поверьте моему опыту, что жизнь без труда – самая несчастная жизнь. А когда есть любимое дело, всякая жизнь уже больше, чем на половину – счастливая жизнь.

Жанна не сказала ни слова в ответ, но я понимал, что в ее психологии первое место занимала любовь к мужчине, потом – дети, а труд для нее был лишь необходимым приложением.

Молодой турок обещал Жанне привести к ней няню-турчанку, старушку, прожившую в их доме много лет.

Таким образом, Жанне, как из мешка доброй феи, сыпались дары по устройству ее жизни.

Иллофиллион положил конец нашему не особенно веселому чаепитию, предложив всем разойтись, поскольку я стал бледным от усталости. Жанна, прощаясь со мной, сказала, что решится на аренду дома только в том случае, если я ей это посоветую. Я успел лишь ответить ей, что сам во всем следую советам Иллофиллиона, и ей следует внимательно прислушиваться к его, а не к моим словам.

Капитан с Ибрагимом ушли в ресторан, мы с Иллофиллионом отказались от ужина и наконец остались одни.

Мы вышли на балкон. Была уже темная ночь, показавшаяся мне феерией; такого дивного неба с огромными звездами я еще не видел. Освещенный огнями, чудесный и необычный город казался мне не действительностью, а сказкой.

– Я сегодня не узнал ничего нового к тем известиям, о которых уже сообщал тебе, – что наши преследователи погибли в море. Но я получил письмо от Али, в котором он просил нас остаться в Константинополе до тех пор, пока сюда не приедет Ананда. И тогда все вместе мы двинемся в Индию, в имение Али. От Флорентийца я получил телеграмму о приезде твоего брата и Наль в Лондон. Но думаю, что им все-таки придется уехать в Нью-Йорк, куда их проводит сам Флорентиец, – сказал Иллофиллион.

– Неужели я поеду с вами в Индию, а брат мой – в Америку, даже не повидавшись перед разлукой? – печально спросил я.

– Если бы ты, Левушка, увидел сейчас брата, ты смог бы после первой радости свидания задать ему все те вопросы, которые выросли и живут в твоей душе и на которые ты хотел бы получить исчерпывающие ответы? Ведь ты прожил много времени рядом с братом, а только сейчас понял, что его и твой духовные миры вращаются вокруг разных осей. Не в физическом свидании дело, а в том, чтобы ты мог понимать его без вопросов и слов. Чтобы понять книги брата, тебе надо много учиться. У Али-старшего ты найдешь прекрасную библиотеку, а в Али-молодом найдешь друга и помощника, а также сотрудника. Сейчас ты можешь выбирать. Если ты желаешь ехать к брату, Флорентиец возьмет тебя с собой, и потом Ананда отвезет тебя к нему. Но ты уже по опыту знаешь, как трудно жить с людьми, превосходящими тебя по знаниям, к которым ты сам не можешь найти ключа. И если ты пожелаешь остаться со мной и Али, – ты можешь стать ценным помощником и Флорентийцу, и твоему брату, которому не однажды еще понадобится твоя помощь. Ты свободен выбрать себе путь сам. Но почему-то мне кажется, что твои интуиция и талант уже сами говорят тебе о том, что нельзя оставить начатое дело. Пока мы живем здесь и повсюду записываемся под твоим именем, преследователи твоего брата непременно приедут сюда, как только им дадут знать, что мы здесь. И пока мы будем их мишенью, брат твой успеет увезти Наль в Америку.