И как вы ушли, доктор, все было спокойно. Только руки мои зудели. Я взяла золы из камина, да потерла ею руки, думала, зуд уймется. Не успела и охнуть, как козел-то из камина – и прыг, – да один за другим давай оттуда скакать! Да все в кружок вокруг меня. Рожищами да бородищами трясут, да все ближе, все ближе! Я Царице Небесной стала молиться, чтобы вы вернулись, только уж не чаяла и жива быть, – крестясь испачканной в золе рукой, задыхаясь, говорила Ольга.

Она, по всей вероятности, переживала настоящую трагедию страха. Но вся, подражая движениям приснившихся ей козлов, была так смешна и нелепа, что я был не в силах сдержать смеха.

– Все-то вам смешки, барин! Много бы я дала, чтоб вас хоть раз козел такой попугал, – перестали бы навек заливаться.

– Это ваша совесть, Ольга, вероятно, вас мучает, – ответил я ей. – Страх ответственности перед князем и страх перед мошенниками, у которых в руках вам померещился козел. Они вам грозили, вероятно, всякими карами, если не сдержите слова. Вы задремали, все в вашем мозгу перепуталось, вот вам козлы и приснились, – смеясь, ответил я ей. – Ну, возможное ли дело, Ольга, чтобы чуть ли не стадо козлов выскочило из камина? А потом бросилось к двери, через которую мы вошли, а мы бы их не видели? – продолжал я смеяться, представляя себе эту картину из сказок про ведьм и колдунов.

– Ох, барин, уж и не знаю, что вам и ответить на ваши издевки. Так-то оно, если подумать, и невозможно, чтобы из камина козел прыгал…

– Ай, батюшки-светы, доктор, спасите! Ай, вон он опять, – закричала неистово Ольга, указывая на пепел в камине, который из‑за дуновения ветра чуть шевельнулся на решетке.

– Встаньте, возьмите эту вату и вытрите ваше лицо и руки, – подавая ей мокрую вату, сказал Ананда.

Прекрасный аромат распространился в комнате, когда Ольга стала вытирать лицо и руки.

– Нечистая совесть всегда заводит мысли человека в болото призрачных страхов. Мы сидим рядом с вами и видим, что ровно ничего вокруг вас нет. А вы стонете от ужаса, потому что уже вчера, когда предали княгиню, сами создали себе внешний образ своего собственного поступка в виде козла, – сказал Ананда смертельно перепуганной, озиравшейся по сторонам Ольге. – Так всегда бывает с людьми, когда они поступают подло и гнусно. Вам и прежде казался самым отвратительным и мерзким существом козел, вот вы и увидели его сейчас, как отражение собственной обезображенной совести.

Вы просите у меня помощи? Но, к сожалению, я не могу вам оказать ее. Только вы сами можете себе помочь сейчас. Всю жизнь, плохо ли, хорошо ли вам было, вы прожили у княгини. Вы часто получали от нее ценные, а иногда и богатые подарки. При ней вы составили себе кругленький капиталец. Целое состояние, обеспечивающее вам жизнь до конца дней. И вся ваша признательность ей выразилась в том, что вы впустили к ней убийц?

– Да я и в голове не держала, что здесь затевается убийство. Что вы, что вы! Я думала, доктор, что в чепце снотворная мазь, что княгиня заснут, и я пропущу людей через спальню, чтобы никто не видел, к молодому барину. Ну а как они очень горды, молодой барин, и внимания ни на кого не обращают, то я их и ненавидела.

Я был поражен. Как? Чем я мог внушить ненависть к себе человеку, о котором я думал так мало? А если и думал, то всегда сострадал той тирании, в которой видел Ольгу на пароходе.

– Вы говорите, доктор, что я сложила себе капиталец при княгине? Я не даром его получила. Я всю свою жизнь на них и работала. Да что греха таить! Нешто княгиня до князя хорошую жизнь вела? Это их сиятельство все иначе повернули. А то в нашем доме-то дым коромыслом шел! И большая часть моих денег не от княгини…

– А от тех мерзавцев, которым вы помогали шельмовать или всячески добиваться милостей вашей хозяйки? – сверкнув глазами, перебил Ананда Ольгу. – Вы работали? Вы трудились? Перебирать туалеты своей барыни, из которых вы всячески норовили что-нибудь украсть и тайно продать, – вы это называете трудом? Лежать с леденцом за щекой на барыниной кушетке и читать недочитанный ею роман, если он напечатан по-русски? Зевать и шарить по буфетам, чтобы повкуснее поесть? Что вы еще делали за вашу жизнь? Вы только и достойны того, чтобы вам мерещились козлы.

– Доктор, спасите меня от них. Я с ума сойду, если еще раз их увижу. Они вас боятся, спасите меня! – дико оглядываясь, точно ей во всех углах мерещились козлы, кричала Ольга.

– Я вам уже сказал. Никаких козлов нет в действительности. Это порождение вашего воображения, вашей совести, которой вы торговали всю жизнь. И спасти вас я не могу. Только чистая жизнь в труде, в самопожертвовании может вам помочь отныне.

– Да не могу же я сделаться прачкой. Не кухаркой же мне поступить в бедное семейство? – возмущалась Ольга, считавшая себя, очевидно, фрейлиной в сравнении с остальной домашней прислугой.

– Да разве вы годны для таких дел? И не в одном лишь физическом труде вы можете найти себе очищение. Ваша сестра писала вам, что она овдовела, очень больна и боится умереть, оставив своих детей сиротами. Что вы ей ответили?

Ольга опустила глаза и молчала с тупым, злым выражением лица. Она мне напомнила тетку Лизы в вагоне, когда та орала в лицо Иллофиллиону:

– Я барыня, барыня, барыня, была, есть и буду!

Я подумал о глубочайшей развращенности, в какую впадает душа человека, испорченного бездельем, жадностью и сознанием своего, не существующего нигде, кроме собственного воображения, превосходства над другими.

– Жить с крестьянами я не смогу, – наконец выдавила из себя Ольга. – В деревне люди темные. Я привыкла к веселью. Мне и здесь-то все опостылело за княгинину болезнь. Ни души не видишь! Я приемы люблю. Народ чтоб приезжал, обеды, шумно, мужчин чтоб было много.

– В деревне жить не можете – там люди темные? Я думаю, темнее вас самой – среди добрых и светлых людей – встретить трудно, – ответил ей, прожигая Ольгу глазами, Ананда. – Единственный путь, на котором вы можете найти себе спасение, – это взять сирот вашей сестры, воспитать их и найти в себе к ним любовь. Если вы этого не желаете, – живите с вашими козлами.

Ананда поднялся, чтобы выйти из комнаты.

– Нет, нет, доктор, не уходите, – вон они снова здесь! Я все сделаю, только спасите от них! – вскричала Ольга.

– Это становится скучным, – грозно сказал Ананда. – Повторять одно и то же бессмысленно. Для вас есть один путь спасения, путь любви и милосердия к вашим племянникам‑сиротам. Вы за всю свою жизнь никого не любили, никого не приласкали. Вы только воровали, копили, лгали, сплетничали. Если не ухватитесь за единственный случай, где вам посылается возможность любовью победить всех ваших козлов, созданных вашей нечистой совестью, эти козлы вас затопчут, – продолжал он, и голос его звучал мягче. – Выбора у вас нет, вы все время играли дурными страстями людей. Вы только и делали, что злились, раздражались и других вводили во всякие мерзкие дела. Теперь уже поздно выбирать. Или уезжайте отсюда, возьмите сирот, создайте им чистую – слышите ли? – чистую жизнь. Или ждите – в безумии и ужасе, – когда вас растопчут порожденные вами козлы.

Молнии снова сверкали из глаз Ананды. Прекрасен он был, божественно прекрасен! Я – непонятным мне самому путем, когда знание чего-либо происходящего в человеке проскальзывало в меня, минуя логику, и открывало мне что-то невидимое и неведомое в душе другого, – понял, что Ананда сейчас ставил Ольге те узкие рамки точно определенного послушания и дисциплины, которые он отвергал в своих отношениях с другими. Я как бы видел, что он берет руку Иллофиллиона и вводит его прием помощи и воспитания людей в свой круг действий.

Что творилось с Ольгой – трудно даже передать. Но, пожалуй, преобладающим выражением ее лица было изумление.

– Вот как можно довериться кому-нибудь! Я только одному этому подлому швейцару и сказала о смерти сестры. Да и сказала-то потому, что знала его любопытство. Небось сам прочел раньше, чем мне подал. И телеграмма-то пришла ночью. Когда он успел только вам все передать?