Подойдя к камину, сэр Уоми поджег порошок.
Никогда не забуду, что произошло через миг. Раздался грохот, точно разорвался снаряд. В черном дыму завыл ветер в камине. Женщины вскрикнули – но все продолжалось несколько коротких мгновений.
– Сидите все спокойно. Никакой опасности нет, – раздался голос сэра Уоми.
Когда дым рассеялся, все взоры обратились на Браццано. Совершенно идиотское и скотское выражение было на его лице.
– Возьми этот флакон, Левушка, протри этим платком лоб, лицо и шею несчастного, – подавая через стол небольшой пузырек и платок, сказал сэр Уоми.
Побеждая отвращение, с состраданием, которое разрывало мне сердце, я выполнил приказание.
Через некоторое время лицо несчастного стало спокойнее, пена у рта исчезла. Он озирался по сторонам, и каждый раз, как взгляд его падал на чудесный бриллиант, его передергивало; нечто вроде отвращения и ужаса мелькало на его лице, как будто в сверкающих лучах камня он видел что-то устрашавшее его.
Некоторое время в царившем молчании было слышно лишь прерывистое дыхание Браццано да изредка его не то стон, не то вздох.
– Молодой человек, – внезапно обратился он ко мне, – возьмите от меня этот камень. Только в одном вашем сердце было милосердие ко мне, и вы не побрезговали мною. Я не говорю о трех этих людях, – указал он на сэра Уоми, Ананду и Иллофиллиона – от их прикосновения я бы умер. Но здесь сидят люди, которых я баловал немало, как, например, любимчика Леонида. И ничего, кроме ужаса и страха, как бы моя судьба не испортила ему жизнь, я в его сердце сейчас не читаю. В одном вашем сердце и глазах я вижу слезу сострадания. Спасибо. Возьмите эту вещь, пусть она сохранит вас в жизни, напоминая вам, как я погиб.
– О, нет, нет, этого не может быть! Не может погибнуть человек, что бы он ни сделал, если он встретил сэра Уоми. Я буду молить моего великого друга Флорентийца, наконец, упрошу Али помочь вам. Прошу вас, не отчаивайтесь, – заливаясь слезами, точно подхваченный бурей, сорвался я с места. И никто не успел опомниться, как я обнял Браццано за шею и поцеловал его. Я стал рядом с ним на колени, призывая мысленно Флорентийца и моля его облегчить судьбу несчастного.
Из глаз Браццано скатились две слезы.
– Это первый чистый поцелуй, который мне дали уста человека, – тихо сказал он. – Освободите же меня, возьмите камень, он меня невыносимо давит; пока он будет довлеть надо мною, я жить не смогу.
Я посмотрел на сэра Уоми, вспоминая его слова, как осторожным надо быть, принимая от кого-то вещи.
– Вещь, Левушка, сама по себе теперь безвредна. Но, принимая ее, ты берешь на себя обет сострадания всем несчастным, гибнущим в когтях зла. И, взяв ее сегодня, ты должен будешь идти по жизни путем не только борьбы со злом, но и защиты всех страдальцев, закрепощенных страстями и невежеством, – сказал он мне.
– Когда Флорентиец бежал со мной через поля, спасая меня от смерти, он не ждал моих просьб. Когда Ананда дал мне одежду дервиша, он нес мне милосердие, о котором я не просил. Когда он и Иллофиллион пришли на помощь моему брату, они, как и вы, сэр Уоми, сделали это легко и просто. Я мал и невежествен, но я рад служить Браццано – вот этому, освобожденному вами – и не вижу в этом подвига; также буду стараться защищать и утешать всех падающих под тяжестью своих страстей.
В то время, как я говорил, я увидел, что красная рука спутника Браццано тянулась по скатерти к камню. Зрелище этой красной волосатой руки, выпяченных, что-то шептавших губ, выпуклых глаз, с вожделением, жадностью и каким-то тайным страхом смотрящих на камень, и вытянутой вперед маленькой головки доктора Бонды было так отвратительно и вместе с тем мерзко-комично, что привлекло внимание всех и многие стали невольно усмехаться.
Заметив, что его поведение уже привлекло внимание всего стола, Бонда привстал, вытянул руку еще дальше, но никак не мог ухватить камень. Обводя стол своими шарящими черными глазками, он сказал:
– Браццано, не делайте глупостей, подайте мне камень. Я его спрячу, а потом передам куда надо – и снова все будет хорошо.
Он, видимо, старался переменить свою неудобную позу, но не имел сил выйти из смешного согнутого положения.
– Последняя просьба, сэр Уоми. Разрешите мальчику взять камень и развяжите меня с этим ужасным Бондой. Перед ним я не виноват ни в чем. Скорее он ввергал меня все в новые и новые бедствия, – сказал Браццано.
– Вы уже освобождены от всех гадов, что шипели вокруг вас. Вспомните, когда вы несли на себе этот камень, впервые став его владельцем, вы встретили высокого золотоволосого человека. Что он сказал вам? – спросил сэр Уоми.
– Я отлично помню, как он сказал мне: «Добытое кровью и страданием, кощунством и грабежом не даст ни счастья, ни власти, но принесет рабство, яд и смерть самому владельцу. Если чистый поцелуй сострадающего сердца не осушит слезу на твоей щеке – страшен будет твой конец!» Тогда я не придал никакого значения этим словам и смеялся ему в лицо. И вот – свершилось, – закончил Браццано.
– Приказать мальчику я не могу, и я не внушал ему дать вам поцелуй сострадания. Он сам – только он один – может принять это решение сейчас, – ответил сэр Уоми.
Я взглянул на сэра Уоми, но он не смотрел на меня. Глаза Иллофиллиона и Ананды, Анны, Строганова были тоже опущены вниз. Никто не хотел или не мог помочь мне в этот трудный момент. Я взглянул на капитана и увидел, что одни его глаза, полные слез, смотрели на меня так ободряюще, так ласково, что мне сразу стало легко. Я собрал все силы, призвал Флорентийца и… точно увидел его в круглом окне улыбающимся мне. Я радостно улыбнулся, взял камень в руку и сказал Браццано:
– Я исполню легко и радостно ваше желание. Но у меня нет ничего, что я мог бы предложить вам взамен. Что будет в моих маленьких силах – я буду рад сделать для вас.
На лице Бонды отразилось злобное разочарование, и он убрал наконец свою руку.
– Ступайте отсюда, – тихо сказал ему сэр Уоми. – А вы, капитан, помогите Браццано добраться до дому и вернитесь снова сюда, – обратился он к моему доброму другу.
– Браццано, все, что я могу для вас сделать, – это помочь вам укрыться в Тироле у моих друзей. Если вы хотите, капитан даст вам каюту на своем пароходе и довезет вас до С. Там вас встретят и проводят до места, где ваши сообщники не дерзнут преследовать вас, – сказал сэр Уоми Браццано.
– У меня выбора нет, – ответил тот. – Я согласен. Но ведь все равно меня и там найдут и убьют мои вчерашние спутники, – помолчав и опустив голову, безнадежно прибавил он.
– Идите смело и ничего не бойтесь. Страшно не внешнее, а внутреннее ваше разложение, – все так же тихо и твердо сказал сэр Уоми.
Капитан подошел к Браццано, помог ему встать и увел его из комнаты, всей своей силой поддерживая его старчески согнувшуюся фигуру.
Вслед за их уходом все встали из‑за стола, и часть общества перешла в кабинет Строганова. Когда все сели, я увидел, что, кроме моих друзей, здесь оказались только супружеская чета Строгановых, Анна и Леонид.
– Анна, во многом, что произошло сегодня, есть часть и твоей вины, – сказал сэр Уоми. – Два года назад Ананда сказал тебе, чтобы ты покинула этот дом и сожгла феску Леонида. Ты не сделала ни того ни другого. Но ты одержала над собой другую победу, и у Ананды была еще возможность взять на себя задачу охраны твоей семьи. Теперь же, когда он приехал, чтобы увезти тебя в Индию, где ты должна была начать новую ступень своей жизни, он нашел тебя в сомнениях, ревности, мыслях о своей молодости и красоте, увядающих без личного счастья.
Тот отрез материи, который прислал Али, я не могу передать тебе. Из нее в Индии шьют хитоны людям, видящим счастье жизни в освобождении от страстей, а не в погружении в них. Ты же стала жаждать страсти.
Остальное – та буря, в которую ты позволила Браццано увлечь себя и из которой тебя спас Ананда – это только твоя тайна, и говорить о ней здесь я не буду.
Теперь трудись еще семь лет, учись и работай в самой простой жизни будней. Помоги Жанне достичь самообладания и пока заботься о ее детях. Помогай князю, не сторонись людей и не мечтай о жизни избранных. Не скупись на музыку, расточай людям сокровища своего дара. Играй и пой для них, но не бери денег за свое искусство.
