Голос сэра Уоми звучал необычно. Я узнал в нем твердость стали, звеневшую всегда в голосе Ананды. Я невольно посмотрел на Ананду. Он стоял рядом с Иллофиллионом, и оба они меня поразили. Их лица были тихи, светлы, ласковы, а на лице сэра Уоми, бледном, твердом точно мрамор, глаза сверкали лучами, как огромные аметисты.

За минуту до этого я думал, что прекраснее Анны никого быть не может. Теперь я увидел такую красоту, которая уже не принадлежала земле. Это был сошедший с другой планеты Бог, а не тот сэр Уоми, с которым я работал утром.

– Иди теперь без слез и раскаяния. Ими ты только ослабляешь силу того моста любви, который протянули тебе из своего сердца Ананда и его дядя. Радостью, одной радостью, ты можешь начать снова строить ту половину моста, которую разрушила сама своим непослушанием и медлительностью. Дважды зов милосердия не повторяется. И об отъезде твоем в Индию сейчас и речи быть не может. Но от тебя одной зависит: годы или мгновение приблизят тебя к давнишней мечте.

Напрасно ты ждала особых испытаний. Шли обычные дни твоей жизни, а ты в них-то и не разглядела главных дел любви и самого первого ее признака: жить легко свой текущий день. Жить в самых обычных делах, неся в них наивысшую честь, мир и бескорыстие. Не в мечтах и обетах, не в идеалах и фантазиях проявляется любовь человека к человеку. Но в простых делах каждого дня идущий путем любви должен быть звеном духовного единения со всем окружающим. Оставь свои мечты о высшей жизни. Трудись здесь в простых буднях и… всегда помни о своем нарушенном обете добровольного послушания.

С этими словами он поднял Анну и поманил меня к себе рукой. Я мгновенно понял – как я многое стал угадывать в последнее время без всяких слов – и подал ему синий платок с браслетом.

Как только сэр Уоми взял руку Анны, которой она закрывала лицо, и надел ей браслет Браццано, она вскрикнула, точно раненая.

– Не бойся, дитя, – услышал я снова голос сэра Уоми. – Теперь этот браслет уже не служит символом обручения. В нем нет ничего, кроме прекрасного произведения искусства. И он не заговорит и не затянет тебя в любовные сети злодея. Это ты сама – своею медлительностью, сомнениями, колебаниями и нерешительностью – соткала связь со злодеем. Он должен теперь или преобразиться, или погибнуть, так как из‑за страсти к тебе погрузился в такую глубину грязи и ужаса, где больше не может жить ни одно существо. Века могут пройти, пока ты снова встретишься с ним в таких условиях, чтобы своей стойкой верностью, любовью без сомнений и радостью помочь ему и быть в силах развязать мрачный узел, который так неосторожно соткала сейчас.

Иди домой, Ананда отведет тебя. И думай не о себе и своих скорбях, но о скорби Ананды, ручавшегося за тебя, о страданиях твоей семьи, погрязшей во зле. Будь мирна и благословенна. Жди меня, когда – под видом приятного вечера – мы придем к вам в дом для очень тяжкого дела борьбы со злом. Становись сильнее с каждым днем. А для этого научись действовать, а не ждать, творить, а не собираться с духом. Кто думает о друге и брате, тот забывает о себе, – он отер ей глаза прекрасным синим платком с вышитым павлином и отдал его ей.

Голос сэра Уоми был снова мягок и проникал в сердце. А от лица его и от всей его фигуры точно свет шел.

Анна низко ему поклонилась; он обнял ее, прижал к себе, и я видел, как она вся содрогнулась в его руках. Когда она повернулась к нам, она точно уносила на себе отраженную часть его сияния.

– Не забудь, в пять часов у княгини, – шепнул Иллофиллион выходящему Ананде.

Вскоре сэр Уоми и Иллофиллион уехали, оставив больную на нас с Хавой.

– Будь все время с больной: если к Хаве придут неожиданные посетители – она сама справится с ними. Ты же, что бы ты ни услышал внизу, оберегай больную, не покидай ее и не пропускай к ней никого. Если же Хаве понадобится помощь, мы ее пришлем, – сказал мне сэр Уоми. – Могу я надеяться на тебя? – глядя мне в глаза так, словно он заглянул в мою душу, спросил меня сэр Уоми.

– А если Хаву будут убивать? Мне тоже сидеть тут, не пытаясь ей помочь? – в ужасе спросил я, вспоминая Жанну, чуть не ранившую князя.

Все трое расхохотались, и так весело, что я понял, какой глупый вид был у меня.

– Можешь быть спокоен. Не так легко убить человека. Но вот тебе флакон. Если здесь будут очень шуметь, брось его прямо вниз, он разобьется и напугает непрошеных гостей.

Сэр Уоми положил мне на голову руку, от чего по мне пробежала волна счастья и силы. Он подал мне небольшой флакон и покинул нас, сев снова в коляску вместе с Иллофиллионом.

Я держал флакон в руке. Я все-таки не мог взять в толк сразу все, а понял только, что и Анна, как и Генри, не исполнила чего-то и огорчила Ананду. Анна, казавшаяся мне совершенством! Анна, которую я едва мог признать земной женщиной!

«Боже, – подумал я. – Неужели и Наль?.. Наль, ради которой брат пожертвовал всем, отдал жизнь, – неужели и Наль может ему изменить, нарушить свой обет и причинить ему скорбь?»

– О чем вы так стонете, Левушка? – услышал я ласковый голос Хавы.

– Разве я стонал? Это мне померещилось что-то. Я ведь «Левушка – лови ворон». Вот и сейчас вороню, а мне надо быть возле Жанны. Проводите меня, пожалуйста, к ней. Я должен думать только о ней. А вас защищать только этим флаконом. Там, наверное, какое-нибудь едко пахнущее лекарство.

Хава рассмеялась, сказала, что я, вероятно, буду иметь случай в этом убедиться, и мы поднялись к Жанне.

Войдя в привычную комнату Жанны, я не сразу увидел больную. Положительно все тут было переставлено; и кровать Жанны, задернутая красивым белым пологом, стояла совсем в другом месте за перегородкой в самом конце комнаты.

– Это вы, Хава, так неузнаваемо переставили все? – спросил я.

– Признаться, очень хотелось бы сказать, что я. Но на самом деле все здесь, вплоть до этого прекрасного белого полога, было сделано руками самого Иллофиллиона. Мы с няней были только парой негритосов на посылках. Я долго рассматривала этот полог, но так и не могу понять, из чего он сделан. Тонкий, как бумага, мягкий, как шелк, и матовый, как замша, – вот и разберись. Очень хотела спросить Иллофиллиона, где он нашел такую вещь, но не посмела.

Я подошел к пологу и тотчас же узнал такую же материю, из которой был сделан халат, присланный Али моему брату перед пиром.

– Это ему, несомненно, прислал Али, – важно ответил я, гордясь своим знанием.

– Али?! – воскликнула Хава с удивлением. – Неужели Али? Почему вы так думаете? Правда, перед нашим отъездом сюда к сэру Уоми приезжал человек с посылкой от Али. Но не думаю, чтобы эта вещь была прислана оттуда. Рано утром, почти на рассвете, Иллофиллион куда-то выходил, а потом я увидела этот полог. Но я слышу стук колес, – прервала разговор Хава. – А вот и экипаж остановился подле магазина, – продолжала она. – Колокольчик зазвенел! Боже, вот так стук! Этак, пожалуй, все мертвые проснутся, – весело говорила негритянка, спускаясь вниз и велев мне запереть дверь спальни Жанны.

Оставшись один, я стал присматриваться к Жанне. Прелестное личико, точь-в‑точь такое, какое было у нее, когда мы увидели ее в первый раз на пароходе в углу палубы четвертого класса, между ящиками. У нее, очевидно, был жар, и спала она тяжелым, глубоким сном.

Внизу сначала все было тихо; разговор был слышен, но слова не долетали.

– Вы хоть понимаете, о чем вам толкуют? – вдруг услышал я гнусавый, пронзительный голос и мгновенно узнал любимого младшего сына Строгановой.

– Не вы нам нужны, а ваша хозяйка. Мало ли какая фантазия придет кому-нибудь в голову? Хозяйка ваша могла нанять вас, считая, что на такую приманку кому-нибудь наверняка захочется посмотреть и лишняя шляпа будет продана. Но у нас дело не шляпное, а такое, которое вашей башке не понять. Позовите сию же минуту сюда хозяйку! – кричал наглый мальчишка.

Я так и представлял себе его кудрявую голову в феске, его красивое, презрительное, капризное лицо с отталкивающим выражением.