Мы посмеялись над таким объяснением. Наукой установлено, что слово «якут» заимствовано русскими у эвенков, которые именно так называли сахаляров. Но после задумались, почему эвенки называли сахаляров якутами? Может, в действительности был подобный случай?

Наконец паром подтянули к берегу, на него быстро въехали восемь грузовых машин и наш «москвич». Отчалили. Самоходная баржа уверенно обходила острова и лавировала между движущимися по реке караванами. Ширина русла у Якутска около 10 километров, а наш замысловатый путь через реку составил больше двух десятков километров. Лишь через полтора часа пристали к противоположному берегу близ поселка Бестяха.

Съехав на берег, спросили шоферов встречных машин о состоянии дороги. Первое неприятное известие. В Якутске нас уверяли, что дорога на Томмот построена и по ней можно ехать. Но здесь измученный шофер заявил нам в категорической форме: «На «москвиче» не проедете». — «Почему?» — «Сорок километров песка, с передними ведущими еле вытянул. А через Лютенгу вообще нет проезда».

После продолжительных расспросов выяснилось, что закончен только участок дороги Качикатцы — Томмот, а до поселка Качикатцы, расположенного на берегу Лены в сотне километров от Бестяха, сделана лишь насыпь из песка. Часть этого пути можно проехать окружными дорогами, для этого придется сделать полсотни лишних километров. А вот перебраться через Лютенгу трудно. Маленькая речушка перед Качикатцами «воробью по колено», через нее всегда запросто переезжали вброд недалеко от впадения ее в Лену. Теперь вода в Лене и в этой речушке необычно поднялась и брод стал непроезжим. Строится временный мост, но он не готов, и, когда будет построен, никто не знает. На переправе дежурит трактор, который буксирует машины. Машина при этом уходит под воду, видна только верхушка кабины. После этого надо целый день сушить мотор. Перспективы скучные, но что делать, не возвращаться же назад? Решили ехать в село Майю, находящееся в 30 километрах в стороне от Лены, и искать таежные объезды.

Поселок Вестях состоит из двух частей. Несколько жилых домов, служебных помещений речников, столовая приютились на узкой пойменной террасе у берега, основная же часть поселка находится на верхней террасе. Преодолев крутой подъем, мы попали на длинную улицу верхнего поселка и остановились у магазина, чтобы расспросить, как ехать дальше; заглянули в магазин. Ассортимент посредственный, за исключением рыбных продуктов. Здесь в свежемороженом или копченом виде представлены основные промысловые виды рыбы Лены: муксун, нельма, омуль, ряпушка.

На окраине поселка нас остановил высокий пожилой якут с приветливой улыбкой и попросил подвезти в Майю. Он хромал, и по тому, как он подошел и сел в машину, было видно, что одна нога у него немного короче другой. Лицо его типично якутское — смуглое, с выпирающими скулами, густые, подстриженные под бобрик волосы с сильной проседью, скупые движения. Спросили, почему он хромает.

— Это памятка войны. 13 сентября 1943 года мы шли на штурм города Запорожья, тогда-то и угостили меня фрицы. Осколок снаряда угодил в бедро. Потом долго лежал в госпиталях, ногу мне сохранили, только короче стала.

— А куда теперь едете?

— Навестить родных. Я живу у дочери в Якутске.

Наш попутчик Николай Иванович Находкин оказался приятным собеседником. Говорил он по-русски правильно, но с якутским акцентом, нечетко произнося шипящие звуки. Охотно ответил на наши вопросы и рассказал о себе.

— Родился я в улусе в семье бедняка. Отец с матерью батрачили у тойона, местного богача Свинобоева. Косили сено, ухаживали за скотом, пахали и сеяли для тойона. Впрочем, батрачила главным образом мать, а отец большую часть времени пьянствовал и играл в карты, пропивал каждую копейку. А нас, детей, в семье было восемь. От жизни впроголодь и болезней умерли четверо, так что семья сократилась наполовину. Учиться до революции, конечно, не пришлось. Только в 1923 году, когда мне исполнилось семнадцать лет, впервые сел за парту и узнал премудрость грамоты и счета. После двух лет учебы меня считали в наслеге (сельской общине якутов) самым грамотным человеком и сделали секретарем сельсовета. Но сам-то я понимал, что знаний у меня мало. Очень хотелось учиться.

И я пошел в город Якутск. Двадцати лет стал учащимся городской школы второй ступени. Высокий, нескладный, в торбазах и кожаных штанах мехом внутрь, сидел я на последней парте. А вечерами и ночами отрабатывал хозяину за угол.

В 1928 году вступил в комсомол. После этого большую группу якутской молодежи, и в их числе меня, отправили учиться в Иркутск на рабфак. Постоянно приходилось подрабатывать то в Черемхове на шахтах, то грузчиком на железной дороге. В годы коллективизации раскулачивал в Якутии тойонов, причем довелось рассчитаться и со Свинобоевым.

В 1936 году окончил Иркутский пединститут. Работал учителем, воевал и снова возвратился в школу. Был директором многих школ в разных районах республики. К сожалению, гипертония и военные раны заставили раньше времени уйти на пенсию.

Николай Иванович заинтересовался нашей поездкой. Узнав о том, что мы будем проезжать Томск, сказал, что сейчас там живет его зять, Николай Самсонов, преподаватель Якутского университета. Он направлен в годичную аспирантуру Томского университета.

Ехали по тайге, где преобладала даурская лиственница, реже встречались сосны, березы, ива, ольха. Интересно, что березы растут только в местах, где когда-то бушевали лесные пожары, и на вырубках. Облесение гарей и вырубок обычно начинается с быстрого роста березок, которые обгоняют в росте лиственницу. Но впоследствии лиственничная тайга побеждает и полностью вытесняет березовый лес.

В разговорах с Николаем Ивановичем мы не заметили, как оказались в Майе — центре Заречного района, одного из наиболее обжитых районов Якутии. К северу и востоку от Майи много мелких населенных пунктов, несколько колхозов и совхозов, занимающихся животноводством. Простились с Николаем Ивановичем, пожелали ему добраться до родных мест, вспомнить молодость, пообещали передать привет его зятю в Томске.

В местной столовой к обеду получили по стакану кристально чистой холодной воды. Это достопримечательность Майи. Еще два года назад жители Майи страдали от недостатка воды, как страдают и сейчас жители многих населенных пунктов на Лено-Амгинском междуречье. На первый взгляд парадокс: много озер, как можно говорить о недостатке воды?

Озер много, и воды много, но для питья она малопригодна. Вода большей частью засолена. Люди обычно начинают строить жилища вблизи полноводных озер с чистой водой, но озера быстро мелеют. Основное количество воды в них образуется за счет вытаивания подземных льдов. Дождей почти не бывает, а солнце греет изрядно, и вода испаряется. Концентрация солей увеличивается. Поэтому водоснабжение многих населенных пунктов требует улучшения.

Где взять хорошую воду? Рек вблизи населенных пунктов нет, из колодца воду не достанешь: везде вечная мерзлота.

Мерзлотоведы начали искать воду под многолетнемерзлой толщей. И теперь из недр по скважине, пробуренной на глубину 300 метров, поступает подмерзлотная вода отменного качества — без единого микроба. Вода за время тысячелетнего пребывания под мощнейшим слоем мерзлых пород стала стерильно чистой.

После расспросов о пути в Качикатцы ехали по лабиринту узеньких лесных дорог. Деревья вокруг небольшие, диаметр самого толстого ствола едва достигает 20 сантиметров; между деревьями вполне может проехать машина. Поэтому новые пути прокладываются без особых затруднений: встретилось болото или труднопроходимый участок, и шофер его объезжает.

На таежных дорогах приходится отгадывать множество загадок. Вдруг встречается развилка дорог, а в каком направлении ехать, неизвестно, и спросить некого. Мы попытались пользоваться картой, но она мало помогла. Ехали наугад, придерживаясь направления, которое определили по карте и солнцу. Задача облегчалась тем, что справа от нас Лена и строящаяся дорога. Неоднократно выезжали на насыпь этой дороги, убеждались в невозможности по ней проехать и снова поворачивали в тайгу для поисков объездов. Бывали случаи, когда приходилось следовать два раза по одному и тому же пути десятки километров.