— Ты рассказывал мне, кем, по твоему мнению, является дурак, — сказала я. — Но это еще не все. Дурак — это человек, который видит свою ценность в зеркале и в лицах толпы, но слеп к ней в другом месте — там, где это важнее всего, в глазах тех, кто значит для него больше всего на свете. Не оскорбляй себя так.

Была и другая причина, по которой я поклялась хранить его секрет. Я знала, каково это — быть ответственной за судьбу того, кого любишь. Точно так же я знала ту боль, когда подводишь других и остаешься им должна гораздо больше, чем способна отдать.

Разница была в том, что Поэт не заслуживал этих мучений.

Сезоны, я восхищалась его стойкостью. У него хватало духу заставлять мир смеяться, когда этот же самый мир смеялся бы над его сыном. Говорить все, что ему вздумается, ничего не говоря о своей жизни. Быть желанным «дураком», в то время как его сын оставался бы обреченным. Позволять всем думать, что у него нет глубины характера, что он воплощает в себе лишь юмор, соблазн и грех.

Больше, чем быть пойманной в его взгляд, я стремилась поймать его в свой. Когда Джинни зашивала меня, я истекала кровью и плакала перед Поэтом. Я обрызгала его лицо слюной. Он видел меня в бреду и страданиях, а затем доверил мне свои секреты.

Поэт видел меня громкой. А теперь я увидела его тихим.

Быть настолько честной с кем-то казалось роскошью. Должно быть, я изголодалась по этому, потому что именно тогда годы приличий исчезли.

— Я обращалась ко всему своему королевству, — сказала я ему. — Я успокаивала крестьян и сплачивала армии вместе с моей матерью. Но когда никого не было рядом, мне удалось удержать твой язык, и это ощущается таким же невероятным. — Я отвела взгляд. — И это ужасно.

— Ужасающе, — поправил Поэт. — «Ужасающе» — более подходящее слово.

— Это означает, что ты подтверждаешь или отрицаешь мое влияние на тебя?

— Откровенно говоря, отрицать твое влияние на меня мне уже быстро надоедает.

Моя голова снова повернулась к нему, только чтобы обнаружить, что взгляд Поэта прикован ко мне. Мгновенно я почувствовала его обжигающий эффект, покалывающий ожог, осязаемый в своей интенсивности.

Сам по себе мой взгляд опустился к его рту, завороженный его полнотой.

Нику выбежал на улицу. Мы с его отцом отпрянули друг от друга, момент разлетелся вдребезги.

— Папа, — пискнул ребенок. — Я съел свой ужин без тебя. Хочешь посмотреть, как я танцую? Смотри! Ты тоже, Колючий Куст!

Поэт повернулся к нему и предостерег:

— Нику, не так быстро…

Ребенок едва ли успел полностью остановиться. Он бросился в штопор, накренился, как телега, соскочившая с рельсов, и рухнул на землю. И тут же он поднял лицо, чтобы проверить нашу реакцию.

Поэт скрестил руки на груди, беззаботная колкость была готова сорваться с его губ. Но когда глаза мальчика переместились на меня, я ничего не могла с собой поделать. Я знала, что смятение сияло на моем лице, как дурное предзнаменование.

Нику разрыдался.

Схватив юбку, я бросилась к нему. Я добралась до него прежде, чем у Поэта появился шанс, и плачущий ребенок упал в мои объятия. Я провела большими пальцами по его мокрым щекам и опустила взгляд, убеждая его посмотреть на меня.

— Ну-ну, — поделилась я. — Мои падения куда хуже твоих. На самом деле, на них жалко смотреть.

Широкие глаза Нику блеснули сомнением, когда он всхлипнул:

— Ты мне врешь?

— Ни в коей мере.

Он шмыгнул носом, затем начал теребить мои волосы и слушал, как я описывала случай, когда практиковала танцевальные шаги для грандиозного бала, только чтобы свалиться в осенний куст перекати-поле. Я заставила это звучать смешнее, чем это было на самом деле.

— Теперь я боюсь танцевать, — призналась я.

— Почему? — спросил Нику.

— Я не хочу снова упасть и опозориться. А ты? — Я ткнула его в живот. — Ты смелый. Ты снова встанешь и попробуешь еще раз. Было бы обидно этого не сделать, потому что даже птицы должны рисковать упасть, прежде чем смогут летать. Твой отец тоже падал. Он просто в этом не признается.

— Старая Джинни расскажет нам об этом, если мы ее попросим, — прошептал Нику, приложив ладошки ко рту.

— Тогда мы так и сделаем, — прошептала я в ответ.

Заплаканная, кривоватая улыбка мальчика обезоружила меня. Я думала, что лишить Поэта дара речи было триумфом, но я не знала и половины этого чувства, пока не заставила Нику улыбнуться.

— Никаких заговоров, вы двое. — Поэт подошел к нам, подыгрывая. — Только потому, что я не умею падать так же блестяще, несправедливо подкалывать меня из-за этого.

Мальчик хихикнул:

— Колючий Куст наябедничала на тебя, Папа. Ты не умеешь ходить пряяяяяяяяяяяяяяяяяяяяямо.

— Ауч. Сжалься над моими недостатками, умоляю тебя.

— Не-а.

— Хорошо сказано, любовь моя. — Поэт протянул руку Нику. — Пробил час для твоей подушки.

Соблазненный дополнительным обещанием сказки на ночь, Нику оторвался от меня. Я начала было следовать за ними, когда они направились в дом, но остановилась, когда взгляд Поэта метнулся в мою сторону — и он бросил на меня свирепый взгляд через плечо.

Останься здесь, — произнес он губами.

Слова обожгли, словно разрезы на моей коже, заставив меня пошатнуться на месте.

Это няньканье, должно быть, разозлило Поэта. Падение было не таким уж страшным, так что Нику мог бы и не заплакать, если бы я не спровоцировала его на это.

Или это было связано с его состоянием. Возможно, я сказала что-то не то.

Целую вечность спустя Поэт вернулся. Он закрыл парадную дверь и зашагал от дома, его глаза были нацелены на меня, как на мишень.

Я приготовилась к нотациям, пока он шел ко мне. Затем я вскрикнула, когда шут схватил меня за запястье.

— Что…

Без единого слова он рванул по траве, таща меня за собой. Не грубо. Не нежно. Он протащил нас мимо коттеджа, сквозь кружево деревьев и в густую чащу, вне зоны видимости.

— Послушай, — возмутилась я, безуспешно дергая руку назад. — Я не вьючное животное. Отпусти!

Не оглядываясь, Поэт беспечно отшвырнул мою руку в сторону. Я дернула за рукав, чтобы расправить ткань, затем расправила плечи и замаршировала за ним.

Мы снова миновали лес и вышли на небольшую лужайку, которая переходила в легкий уклон и баюкала нас в своей ладони. Ветви деревьев на границе дрожали и тянулись над головой, их сучья были покрыты нефритовой листвой. Нарождающаяся тьма просачивалась в атмосферу, окутывая дикую природу кобальтовым блеском. Еще минут десять или около того, и мы ничего не сможем разглядеть.

Тревога замедлила мои шаги. Со времени нападения линикса я упускала из виду способности этого леса, то, что говорили предания о скрытых лощинах, вызывающих безрассудные порывы. Это могло быть одно из таких мест.

Поэт шагал впереди, словно мог растоптать все, что попадется ему на пути, невинное или нет. Он оставил между нами несколько лиг расстояния, затем остановился.

Так как я забыла свои ботинки у ручья, грязь покрывала мои босые ноги и пятнала подол платья Джинни. Я остановилась в нерешительности.

— Где мы?

Поэт издал сухой смешок.

— Я порочен, но я не распутник, Принцесса. Думаешь, я привел бы тебя в место, которое туманит разум?

Несколько дней назад, когда я нашла эту ленту на своей подушке, мой ответ был бы другим.

Сейчас? Конечно, нет. Мне не следовало предполагать подобное.

— Лес действительно на это способен? — Но когда он ничего не ответил, я вздохнула и обратилась к спине шута: — Прости за Нику. Я не хотела обидеть. Я только подумала…

— Бриар, — предостерег Поэт, его лопатки напряглись в тот самый миг, как мой голос достиг его. — На твоем месте я бы не продолжал.

Я ощетинилась и решительно подошла к нему, остановившись в нескольких дюймах от его высокой фигуры.

— А на твоем месте я бы не указывал мне, что делать.

— И в кои-то веки в нашей жизни я серьезен: остановись.

— Остановиться в чем? Послушай, я знаю, что должна была сначала спросить тебя. Это было не мое дело без твоего разрешения, но…