— Возможно, я таскал Джинни по карнавалам, потому что искал своих родителей, но я возвращался домой пораженный зрелищами и звуками — и преследуемый ими. Я разрывался, поэтому избегал тех мест, где травили прирожденные души. Вместо этого я изучал артистов и понимал, как они двигаются. Я не могу этого объяснить. Я заработал себе кучу порезов, синяков и переломов, но я повторял движения артистов до тех пор, пока не смог делать их с завязанными глазами.

— Когда я стал достаточно взрослым, чтобы выбираться самостоятельно, я сделал это рутиной. Каждую неделю я находил следующий аттракцион, добираясь туда пешком или тайком катаясь на телегах. Я обращал внимание на каждого шута, акробата, воздушного гимнаста и танцора, и очаровывал их, чтобы они меня учили.

— А потом дома я практиковался и экспериментировал. Когда я стал достаточно искусен, я стал выступать. Так я зарабатывал деньги, чтобы помогать Джинни.

— Я слушал сказителей и музыкантов. Я подслушивал титулованных особ и впитывал их речь. Все, что я слышал, застревало у меня в голове. Не знаю почему и как, но мне повезло.

Стараясь не потревожить свою зашитую ногу, я осторожно вытащила из травы еще один камень.

— Ты научился только слушая их?

— Разве не так мы вообще учим язык с самого начала? Бывали вещи и постраннее, Принцесса. Красивые слова и стихи привлекали меня, поэтому я посвятил себя им.

Я нахмурила брови:

— Люди не могут развиваться без наставников или книг. Им нужен опыт и официальное обучение.

— Не будь снобом, Высочество. Ты так хорошо справлялась, распустив волосы и все такое.

— Я просто прагматична. Меня воспитывали в замке. Ты обесцениваешь мою учебу.

— Нет, я говорю, что есть и другие способы учиться. — Он прозвучал оскорбленным. — Человек может достичь чего угодно, если он увлечен этим и так же удачлив, или хитер, как я. Я научился читать, крадя все, на чем было что-то написано — свитки, объявления, выброшенные письма — и обучая себя сам.

— А вырос я среди простого народа, у которого было множество мнений о дворе, монархии и их правилах управления. После этого я переваривал то, что говорили люди, а затем формировал свои собственные идеи, и открыл в себе талант выражать эти идеи, жонглируя словами.

— После того как Корона вызвала меня, я погрузился в ремесло еще глубже. Еще до этого, с того момента, как я увидел, к чему принуждают прирожденные души, я думал о том, как могу это остановить. Теперь моя очередь узнавать твои секреты?

Нет. Только не в этом лесу.

Тем не менее, я заколебалась.

— А что бы ты хотел узнать?

Какой бы частичной она ни была, моя готовность застала Поэта врасплох. Он открыл рот, но затем закрыл его, видимо, передумав насчет того, что собирался спросить.

— Твой любимый Сезон, — сказал он наконец.

Смешок сорвался с моих губ.

— Ну вот, теперь ты переходишь на слишком личное.

Рот шута искривился, хитрая ямочка зарылась в его щеку.

Мы продолжили нашу игру в метание камешков, перечисляя наши любимые вещи, при условии, что это должны быть простые удовольствия, и они не могли касаться семьи или друзей, потому что это было слишком просто.

Я: терпкость зеленых яблок, скрип колес кареты, запах костров, блеск иллюминированной рукописи и капли чернил.

Он: вкус вина, прикосновение бархата к коже, кончик кисти, скользящий по его лицу, стон мужчины или женщины перед тем, как они кончат, и пропитанный жаром поцелуй.

Эти два последних пункта вызвали в воображении образы Поэта, пробующего кого-то на вкус, раздвигающего их ноги и вытягивающего звуки из их рта с каждым толчком своих бедер. Моя кровь вскипела, это ощущение было мучительным и захватывающим. Мне не нравилось представлять его с каким-то воображаемым партнером по постели, но любопытство все же прокралось внутрь.

Разговор перешел на индивидуальные таланты. Глаза Поэта блеснули, когда он пожонглировал камнем, а затем бросил его.

— Я умею сворачивать язык трубочкой.

Я швырнула свой собственный камень, затем повернулась к нему и нахмурилась.

— Ты пытаешься добиться от меня реакции.

Его зрачки потемнели.

— И это работает?

Будь он проклят. Он знал, куда направляет мои мысли. Я помнила, что он сказал в лесу, после того как поймал меня на слежке.

Ты еще даже не начала узнавать, на что способен мой язык.

А также то, что он сказал прошлой ночью.

Нуждаешься в чем-то, чтобы увлажнить язык? Как и я.

Мой кровоток ускорился. Жар скопился в пупке, затем опустился ниже, и еще ниже. Этому дьяволу не нужно было тянуться и трогать меня. Его слова делали достаточно, проникая достаточно глубоко.

— А я умею шевелить ушами, — выпалила я.

Его лицо изменилось, превратившись из расплавленного в веселое.

— Я настаиваю, чтобы ты мне показала.

— Ни за что, — отрезала я.

— Почему? Не можешь заставить себя потакать пресловутым прихотям этого шута?

— Абсолютно нет.

— Боишься, что я никогда тебе этого не забуду?

— Определенно нет.

— Слава Сезонам, — вздохнул он. — У меня развился фетиш на твою силу воли. Она вытворяет со мной всякое.

— Я не хочу ничего с тобой вытворять.

Этот протест вырвался из меня и заполнил атмосферу до отказа. Вода струилась по ручью, сова пролетела сквозь деревья, траектория хищника зашуршала листьями. И все же мои слова повисли в воздухе, звуча куда громче любого фонового шума.

— О? — переспросил Поэт. — Я рад, что ты это прояснила.

Его озорное выражение лица не изменилось, и все же пульс на его шее участился.

Либо так, либо это была игра остатков света сумеречного неба.

Прошел почти час, закат давно миновал, и мягкие синие тени укрыли лес. Скоро наступит тьма. После этого мы больше не сможем видеть воду.

Я покачала головой и проворчала:

— Это глупо.

— Я сам буду судить о том, что глупо, — заметил он. — Я именно этим и славлюсь. Впрочем, я сейчас не при исполнении. — Его губы искривились. — Побудь глупой со мной, Бриар.

Я заколебалась. Избегая его насмешливого взгляда, я один раз и быстро шевельнула ушами. Не в силах поверить в то, что только что сделала, я спрятала лицо в ладонях. Стыдливый смех сорвался с моих губ, смешки приглушались ладонями.

Тишина.

Густая, пьянящая тишина.

Я подняла голову и встретила пару бурных глаз, в которых отражалось доказательство того, что я увлеклась. Он смотрел в ответ, очарованный, словно никогда прежде не слышал этого звука — звука смеха и удовольствия.

— Тебе стоит делать это чаще, — сказал он. — Издавать эти звуки.

Ощущение утраты сжало мою грудь. Я прочистила горло.

— Я выиграла.

Поэт моргнул, затем откинул голову назад и рассмеялся. Эхо его веселья скользнуло между моими ребрами.

Я поджала губы, сдерживая сухой смешок. В глубине души я была согласна с этим чувством. Мне тоже нравилось слышать, как он издает эти звуки.

Прогуливаясь обратно к коттеджу, я пожинала плоды своей победы. Я резюмировала свои лучшие броски и его худшие, словно мы были на рыцарском турнире.

Поэт попытался отменить мою систему начисления очков. Я обвинила его в том, что он не умеет проигрывать.

Оставшуюся часть пути мы погрузились в очередной приступ тишины, на этот раз комфортный. Я смаковала негласное перемирие, которого мы достигли. Бредя по лесу, я не чувствовала себя такой беззаботной целую вечность, даже с Элиотом.

Мне нравилась эта версия Поэта. Думаю, ему нравилась эта версия меня.

Через несколько минут он остановился и уставился на коттедж. Дым валил из трубы, струйки растворялись в луне-четвертинке и несли пикантные ароматы ужина.

— Он заслуживает большего, чем я, — сказал Поэт.

Я перевела взгляд на его задумчивый профиль.

— Это неправда.

— В Нику нет ничего плохого. Он великолепен, но его состояние подвергает его опасности, и это моя вина. Ибо это я его создал.

В тот момент, когда я коснулась его рукава, его глаза резко метнулись ко мне.