Причины для этого были, потому что Скоропадский за преобразования взялся жестко: отменил все, что ввела Рада с ее социалистическими ориентирами. Рабочий день вместо 8 часов стал 12, бастовать Скоропадский запретил, большую часть урожая крестьяне обязаны были сдать, заодно ввели прод налог и вернули землю помещикам. При этом по всем девяти украинским губерниям бродили банды и шайки, официальные и неофициальные. И не стоит забывать, что в России шла Гражданская война. Белые против красных. И как бы украинские политики ни пытались делать вид, что теперь-то это не их проблемы, теперь-то они независимые, в действительности ситуация влияла и на Украину.
Гетман пытался создать более-менее боеспособную украинскую армию. Из военнопленных, побывавших в немецком плену и прошедших идеологическую обработку, сформировали две дивизии. Правда, немецкое оккупационное командование отнеслось к этому без восторга, во-первых, потому что не доверяло украинским воякам, во-вторых, потому что не считало их боеспособными. В ноябре 1918 года закончилась Первая мировая война. Германия и ее союзники признали свое поражение, и по условиям перемирия со странами Антанты немецкие войска стали выходить с территории Украины. А в это время там зрел новый заговор, уже против Скоропадского. Потому что он издал и подписал «Грамоту о федерации Украины с Россией». Этот шаг по-разному оценивали современники. Вот, например, руководитель гетманского украинского Телеграфного агентства Дмитрий Донцов (тот самый, отец национализма, он приехал в Киев еще до прихода немцев) считал ее предательством: «Что Грамота провозглашала федерацию с несуществующей Россией, ее не оправдывает. Вопрос государственной независимости — не вопрос тактики, а принципа».
Другие, наоборот, видели в этом тонкий расчет, потому что Скоропадский, по сути, сделал Украину центром возрождения страны, «собирания земель» и, возможно, центром будущего государства, как писал один из его сторонников, «Скоропадский приобщил Москву к Украине, а не Украину в Москве». И так могло показаться: Украина была не столь разорена, как Россия, которая уже стала полем жестоких боев между белыми и красными. Но по большому счету одной, единой России, с которой можно было бы объединяться, на тот момент не существовало. 13 ноября 1918 года была сформирована Директория УНР (новое правительство), во главе которой встали Симон Петлюра и украинский политик-социалист Владимир Винниченко. Петлюру еще в июле арестовывали по подозрению в подготовке заговора, потом отпустили под честное слово. И он тут же уехал в Белую Церковь, город недалеко от Киева, продолжать готовить восстание. В Белой Церкви находились галичане, «сечевые стрельцы». Их разоружили и распустили в первые же дни правления Скоропадского, они поболтались без дела и попросили разрешить им снова собрать свое подразделение. Им позволили, и они стали ударной силой восстания. Но вообще его поддержали во многих крупных городах. Симон Петлюра обратился к населению:
Симон Петлюра
«По приказу Директории Украинской Республики, я, как Верховный Главнокомандующий, призываю всех украинских солдат и казаков бороться за государственную самостийность Украины против изменника, бывшего царского наймита, генерала Скоропадского, самочинно присвоившего себе права Гетмана Украины. По постановлению Директории, Скоропадский объявлен вне закона за преступления против самостийности Украинской Республики, за уничтожение ее вольностей, за переполнение тюрем лучшими сынами украинского народа, за расстрел крестьян, за разрушение сел и за насилия над рабочими и крестьянами. Всем гражданам, живущим на Украине, запрещается, под угрозой военного суда, помогать кровопийце — генералу Скоропадскому в бегстве, давать ему продукты и защиту. Обязанность каждого гражданина, живущего на Украине, арестовать генерала Скоропадского и передать его в руки республиканских властей.
Гетманские распоряжения и приказы по войскам отменяются; войсковые части гетмана Скоропадского, дабы устранить ненужное кровопролитие и разруху, должны перейти в ряды войск Республики вслед за теми, которые уже перешли.
Войска Республики имеют целью вдребезги разбить строй, установленный гетманским правительством, уничтожить нагайку, на которую он опирался до последнего момента. В этот великий час, когда на всем свете падают царские троны, освобождаются народы, когда на всем свете крестьяне и рабочие стали господами, — в эту минуту мы, братья казаки, разве позволим себе пойти за помещиками, за гетманским правительством против своих отцов? В этот великий час вы, братья казаки, разве осмелитесь служить продажным людям, которые сами продавались и хотят Украину продавать бывшим царским министрам России и господствующему классу — безработному русскому офицерству и мародерам, которые собрались в контрреволюционное логово на Дону».
Текст удивительный, потому что мог бы быть написан, например, Лениным или Троцким, потому что он скорее не национальный, а социалистический, коммунистический по сути и по духу, и по риторике тоже. Кстати, поэтому восстание Директории было поддержано украинскими большевиками. Немцев, которые могли бы в два счета подавить это выступление, в одних местах уже не было, в других они не вмешивались, части, верные гетману, или разбегались, или сдавались и целиком переходили на сторону Петлюры. За две недели восстание охватило всю Украину, за исключением Киева. 14 декабря 1918 года Скоропадский написал отречение:
«Я, Гетман всей Украины, на протяжении семи с половиной месяцев прилагал все усилия, чтобы вывести край из того тяжелого положения, в котором он находится. Бог не дал мне сил справиться с этим заданием, и нынче я, принимая во внимание условия, которые сложились, и руководясь исключительно добром Украины, отказываюсь от власти. — Павло Скоропадский».
В два часа дня Гетман оставил дворец, его спрятали немцы, потом помогли ему выехать в Германию, где он погиб в конце Второй мировой войны под бомбежками американских союзников.
Константин Паустовский
Украиной начала править Директория. Про нее в народе тогда ходила поговорка «В вагоне Директория — под вагоном территория». То есть власть нового правительства была еще более ограниченной, чем у предыдущих, а само оно в глазах населения выглядело еще более опереточно, чем предшественники. Замечательный русский писатель Константин Паустовский был свидетелем того, как Директория занимала Киев, как она пыталась управлять Украиной и что из себя представляла. Стоит привести обширную цитату. Хотя бы еще и потому, что по ее прочтении возникает полное ощущение, что за последние сто лет мало что изменилось, во всяком случае, аллюзии возникают самые прямые.
«Накануне по городу были расклеены объявления от коменданта. В них с эпическим спокойствием и полным отсутствием юмора сообщалось, что Петлюра въедет в Киев во главе правительства — Директории — на белом коне, подаренном ему жмеринскими железнодорожниками. Почему жмеринские железнодорожники подарили Петлюре именно коня, а не дрезину или хотя бы маневровый паровоз, было непонятно. Петлюра не обманул ожиданий киевских горничных, торговок, гувернанток и лавочников. Он действительно въехал в завоеванный город на довольно смирном белом коне.
Коня покрывала голубая попона, обшитая желтой каймой. На Петлюре же был защитный жупан на вате. Единственное украшение — кривая запорожская сабля, взятая, очевидно, из музея, — била его по ляжкам. Щирые украинцы с благоговением взирали на эту казацкую «шаблюку», на бледного припухлого Петлюру и на гайдамаков, что гарцевали позади Петлюры на косматых конях.
Гайдамаки с длинными синевато-черными чубами — оселедцами — на бритых головах (чубы эти свешивались из-под папах) напоминали мне детство и украинский театр. Там такие же гайдамаки с подведенными синькой глазами залихватски откалывали гопак. «Гоп, куме, не журысь, туды-сюды повернысь!»
У каждого народа есть свои особенности, свои достойные черты. Но люди, захлебывающиеся слюной от умиления перед своим народом и лишенные чувства меры, всегда доводят эти национальные черты до смехотворных размеров, до патоки, до отвращения. Поэтому нет злейших врагов у своего народа, чем квасные патриоты.
Петлюра пытался возродить слащавую Украину. Но ничего из этого, конечно, не вышло. Вслед за Петлюрой ехала Директория — неврастеник писатель Винниченко, а за ним — какие-то замшелые и никому неведомые министры. Так началась в Киеве короткая легкомысленная власть Директории.
Киевляне, склонные, как все южные люди, к иронии, сделали из нового «самостийного» правительства мишень для неслыханного количества анекдотов. Особенно веселило киевлян то обстоятельство, что в первые дни петлюровской власти опереточные гайдамаки ходили по Крещатику со стремянками, влезали на них, снимали все русские вывески и вешали вместо них украинские.
Петлюра привез с собой так называемый галицийский язык — довольно тяжеловесный и полный заимствований из соседних языков. И блестящий, действительно жемчужный, как зубы задорных молодиц, острый, поющий, народный язык Украины отступил перед новым пришельцем в далекие шевченковские хаты и в тихие деревенские левады. Там он и прожил «тишком» все тяжелые годы, но сохранил свою поэтичность и не позволил сломать себе хребет.
При Петлюре все казалось нарочитым — и гайдамаки, и язык, и вся его политика, и сивоусые громадяне-шовинисты, что выползли в огромном количестве из пыльных нор, и деньги, — все, вплоть до анекдотических отчетов Директории перед народом. Но об этом речь будет впереди.
При встрече с гайдамаками все ошалело оглядывались и спрашивали себя, гайдамаки это или нарочно. При вымученных звуках нового языка тот же вопрос невольно приходил в голову — украинский это язык или нарочно. А когда давали сдачу в магазине, вы с недоверием рассматривали серые бумажки, где едва-едва проступали тусклые пятна желтой и голубой краски, и соображали, деньги это или нарочно. В такие замусоленные бумажки, воображая их деньгами, любят играть дети…
…Некогда блестящий Киев превратился в увеличенную Шполу или Миргород с их казенными присутствиями и заседавшими в них Довгочхунами.
Все в городе было устроено под старосветскую Украину, вплоть до ларька с пряниками под вывеской «О це Тарас с Полтавщины». Длинноусый Тарас был так важен и на нем топорщилась и пылала яркой вышивкой такая белоснежная рубаха, что не каждый отваживался покупать у этого оперного персонажа жамки и мед. Было непонятно, происходит ли нечто серьезное или разыгрывается пьеса с действующими лицами из «Гайдамаков».
Сообразить, что происходит, не было возможности. Время было судорожное, порывистое, перевороты шли наплывами. В первые же дни появления каждой новой власти возникали ясные и грозные признаки ее скорого и жалкого падения.
Каждая власть спешила объявить побольше деклараций и декретов, надеясь, что хоть что-нибудь из этих декларации просочится в жизнь и в ней застрянет.
От правления Петлюры, равно как и от правления гетмана, осталось ощущение полной неуверенности в завтрашнем дне и неясности мысли»[64].
