Сам Драгоманов соглашается, когда язык его издания критики называют варварским:
«Інакше не могло бути, бо нам зразу прийшлось, та ще на чужині, заговорити по-українському про сотні речей з світу науки, політики, культури, про котрі по-українському не говорив ніхто ні в Росії, ні навіть в Галичині, де були університетські катедри з «руським» викладом. По правді треба сказати, що ми потратили страшенну працю майже задурно: нас не читали навіть найближчі товариші. За ввесь час женевських видань я получав від найгарячіших українолюбців раду писати по-українському тільки про спеціально-крайові справи (домашний обиход!), а все загальне писати по-російському». (Иначе не могло быть, потому что нам сразу пришлось, да еще на чужбине, заговорить по-украински о сотнях вещей из мира науки, политики, культуры, о которых по-украински не говорил никто ни в России, ни даже в Галичине, где были университетские кафедры с «руським» изложением (преподаванием. — Прим. авт.). По правде надо сказать, что мы потратили страшную работу почти даром: нас не читали даже ближайшие товарищи. За все время женевских изданий я получал от горячих украинолюбцев совет писать по-украински только о специально-краевых делах (домашнем обиходе!), а все общее писать по-русски.)[32]
Обращу внимание читателя — украинский язык, точнее сочиненный в Галиции для русинов/русских новояз, Драгоманов называет «руським». И это ведущий украинофил Малороссии! То есть, как я уже говорил, это было время перемен, никто точно еще не знал, как именовать новый язык и есть ли на самом деле новая украинская идентичность. Более всего Драгоманова пугало то, что в украинофильской среде Галиции преобладают откровенно русофобские идеи Духинского о клятых туранцах-москалях, идеи Потоцкого и «Истории русов». Впрочем, Драгоманов сам сделал немало для того, чтобы в Галиции и Малороссии возникла именно такая ситуация, чтобы из научных рассуждений об истории вырос монстр националистической идеи. В своих произведениях он, конечно, прямую ненависть к России не культивировал, но его рассуждения о насильственной русификации малороссов, о том, что Москва отдала вольных малороссов в крепостное право польским панам, свое влияние на умы оказали. Образованный, блестящий мыслитель, ученый и политик, он, с другой стороны, так и остался сторонником мифа о «великом казачьем прошлом».
«У нас были вольные люди казаки, которые владели своею землею и управлялись громадами и выборными старшинами; все украинцы хотели быть такими казаками и восстали из-за того против польских панов и их короля; на беду только старшина казацкая и многие казаки не сумели удержаться в согласии с простыми селянами, а потому казакам пришлось искать себе помощи против польской державы у московских царей, и поступили под московскую державу, впрочем, не как рабы, а как союзники, с тем, чтоб управляться у себя дома по своей воле и обычаям. Цари же московские начали с того, что поставили у нас своих чиновников, не уважавших наших вольностей, ни казацких, ни мещанских, а потом поделили Украину с Польшей, уничтожили все вольности украинские казацкие, мещанские и крестьянские, затем цари московские роздали украинскую землю своим слугам украинским и чужим, закрепостили крестьян, ввели подати и рекрутчину, уничтожили почти все школы, а в оставшихся запретили учить на нашем языке, завели нам казенных, невыборных попов, пустили к нам вновь еврейских арендаторов, шинкарей и ростовщиков, которых было выгнали казаки, — да еще отдали на корм этим евреям только нашу землю, запретив им жить в земле московской… Теперь <…> хотим мы быть все вновь равными и вольными казаками».
Причем что важно — на этой мифологии до сих строится вся украинская историография. На ней и на мифе об истории Древней Руси-Украины. И свою роль в ее формировании сыграли два человека. Первый — это еще один яркий деятель «Киевской громады», Владимир Бонифатьевич Антонович, упоминавшийся мной ранее. Он родился в польской дворянской семье преподавателей, сам сначала выучился в Киеве на медика, потом закончил историко-филологический факультет Киевского университета.
Владимир Антонович был в молодости известным «хлопоманом», потом одним из организаторов «Киевской громады». И при этом он был, безусловно, прекрасным историком. Это он руководил изданием «Архива Юго-Западной России», куда вошли все возможные документы из жизни Малороссии с 1386 по 1798 год, то есть это и времена Великого княжества Литовского и Польши, и собственно российский период. Антонович считался одним из лучших специалистов по истории Литовской Руси, археологии, нумизматики.
Учениками профессора Киевского университета Владимира Антоновича были почти все малороссийские историки конца 19 века: Багалей, Голубовский, Данилевич, Дашкевич, Линниченко. Его университетские лекции были беспристрастными и ровными — никакой политики, никакой агитации и украинофильства. Только факты, только изложение исторического процесса. Причем говорил он об истории Руси. Ни Украина, ни украинский народ на его лекциях никогда не упоминались. Антонович читал четыре курса: история Древней Руси, история Галицкой Руси, история Великого княжества Литовского и история малорусского казачества. Эти лекции издавались как отдельные учебники, по ним учились студенты не только в Киеве. В кабинете профессора висел портрет сотника Ивана Гонты, одного из предводителей восстания гайдамаков 1768 года. Антоновича считали одним из главных деятелей украинофильского движения, хорошим агитатором, но внешне он никогда не казался открытым врагом русской государственности или явным малороссийским сепаратистом. Он и книги-то писал только на русском. Но в Киеве в конце 19 века упорно ходили слухи, что у себя дома, для узкого круга знакомых и студентов, он читал лекции на украинском языке, причем лекции были не только по истории казачества, но и по истории Ирландии, потому что она тоже, как Украина, угнетена и может дать живой пример борьбы за самоопределение и независимость.
И был еще один интересный слух, бродивший по Киеву в 90-е годы 19 века. Рассказывали, что Антонович ездил во Львов, где встречался с графом Казимиром Феликсом фон Бадени, наместником Галиции. И якобы, говорили в Киеве, два поляка — Антонович и Бадени — добились тайного обещания о том, что власти Галиции не будут чинить препятствий изданию книг на украинском языке, а также откроют кафедру истории Восточной Европы во Львовском университете, где преподавали бы на украинском. Была эта встреча и тайное соглашение или нет — точно неизвестно. И в Киеве поначалу тоже не очень верили в какой-то заговор с участием Антоновича. Но дальнейшие события показывают, что слухи появились неспроста. Кафедру во Львове и правда открыли, а возглавлять ее отправился не посторонний человек из Малороссии и не местный галичанин, а ученик Антоновича. Его звали Михаил Сергеевич Грушевский.
Михаил Грушевский
Вообще кандидатуру Грушевского можно было считать как минимум спорной. Прежде всего потому, что отец украинской истории украинского языка не знал. Совсем. Ему пришлось галицийскую мову срочно учить. Его отец был преподавателем. Сначала в Варшаве, потом на Кавказе, достиг должности директора училищ Терской области и чина действительного статского советника. То есть семья Грушевских была весьма состоятельной. Михаил Грушевский всю юность провел во Владикавказе и Тифлисе, где закончил Первую тифлисскую гимназию, а потом поступил в Киевский университет. Там он стал любимым учеником Антоновича и участником громады. И строго говоря, до галицийского периода ничем особенным историк Грушевский не выделялся.
«Менее всего уместно допустить, что выбор карьеры был сделан им в порыве бескорыстного юношеского увлечения любовью к неньке-Украине. Очевидно, решающую роль играли здесь гораздо более прозаические мотивы. Из последующей деятельности М. С. Грушевского в Галиции ясно определяется, что он обязался при поступлении на австрийскую службу проводить в жизнь заранее выработанную в Вене сложную политическую программу, имевшую в виду втянуть не только Правобережную, но и Левобережную Малороссию в сферу влияний, связей и интересов придунайской монархии. Согласие на принятие на себя такого рода поручения сулило ему, конечно, немало житейских выгод»[33].
