А вот критик Николай Добролюбов как раз в поэзии Шевченко видел ростки малороссийской литературы — народной, подлинной, искренней, — что характеризует Добролюбова как человека безусловно доброго и снисходительного.
«Появление стихотворений Шевченка интересно не для одних только страстных приверженцев малороссийской литературы, но и для всякого любителя истинной поэзии. Его произведения интересуют нас совершенно независимо от старого спора о том, возможна ли малороссийская литература: спор этот относился к литературе книжной, общественной, цивилизованной, — как хотите называйте, — но во всяком случае к литературе искусственной, а стихотворения Шевченка именно тем и отличаются, что в них искусственного ничего нет. Конечно, по-малороссийски не выйдет хорошо «Онегин» или «Герой нашего времени», так же, как не выйдут статьи г. Безобразова об аристократии или моральные статьи г-жи Тур о французском обществе. Конечно, все эти статьи можно перевести и на малороссийский язык, но считать этот язык действительным малороссийским будет великое заблуждение. Те малороссы, которым доступно все, что занимает Онегина и г-жу Тур, говорят уже почти по-русски, усвоивши себе весь круг названий предметов, постепенно образовавшийся в русском языке цивилизациею высших классов общества. Настоящие же малороссы, свободные от влияния русского языка, так же чужды языку книжной литературы, как и наши простолюдины. Ведь и у нас язык литературы — собственно, не русский, и через сто лет над нами, конечно, будут так же смеяться, как мы теперь смеемся над языком ассамблей петровского времени»[12].
Тарас Шевченко
На жизни и творчестве Тараса Шевченко нет смысла сейчас останавливаться подробно. Прежде всего потому, что в формировании украинской идеологии в 19 веке он не сыграл столь уж важной роли. Для современников он был скорее «молодой, интересный провинциальный автор», пишущий необычные стихи на одном из российских диалектов. При этом стоит отметить очень важную деталь — в стихах Шевченко не встречается слово «украинец». Козаки населяют шевченковскую стихотворную Украину. Никаких украинцев там нет, а главный враг — москали. Хотя и жиды, и поляки ничем не лучше. Ну и немцы. Его строки «Я так її, я так люблю мою Україну убогу, що проклену святого Бога, за неї душу погублю!» — это почти что бандеровское «Україна понад усе». Националист, человеконенавистник и ко всему прочему певец классовой и социальной ненависти. Идола украинства из Шевченко сделали гораздо позже, уже во времена СССР, когда появился целый культ Шевченко — поэта из народа, с трудной судьбой, который боролся с царизмом, за лучшую судьбу простых людей, да еще и писал по-украински и пострадал от произвола властей, побывал в ссылке. Его подрихтованная и прилизанная биография — без упоминаний о пьянстве, русофобии, антисемитизме — очень подходила советской пропаганде. Русский писатель малороссийского происхождения Георгий Данилевский оставил после себя не только увлекательные исторические произведения, но и крайне интересные воспоминания о современниках, в частности о Николае Васильевиче Гоголе, с которым Данилевский был дружен. Так вот в советских изданиях воспоминаний старательно вымарывался один эпизод, а именно мнение Гоголя о Шевченко и опытах написания прозы на «малороссийском языке». Это произошло, когда Данилевский и Осип Бодянский, тоже малоросс, глава кафедры истории и литературы славянских наречий Московского университета, посетили Гоголя и долго говорили с ним о литературе. Совсем запретить воспоминания Данилевского о Гоголе советская цензура не могла, но и оставить там такое было решительно невозможно:
«А Шевченко? — спросил Бодянский. Гоголь на этот вопрос с секунду помолчал и нахохлился. На нас из-за конторки снова посмотрел осторожный аист. «Как вы его находите?» — повторил Бодянский. — «Хорошо, что и говорить, — ответил Гоголь, — только не обидьтесь, друг мой… вы — его поклонник, а его личная судьба достойна всякого участия и сожаления…» — «Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу? — с неудовольствием возразил Бодянский; — это постороннее… Скажите о таланте, о его поэзии…» — «Дегтю много, — негромко, но прямо проговорил Гоголь; — и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…»
Бодянский не выдержал, стал возражать и разгорячился. Гоголь отвечал ему спокойно. «Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, — сказал он, — надо стремиться к поддержке и упрочнению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, какою является Евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгутеров. А вы хотите провансальского поэта Жасмена поставить в уровень с Мольером и Шатобрианом!» — «Да какой же это Жасмен? — крикнул Бодянский: — Разве их можно равнять? Что вы? Вы же сами малоросс!» — «Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, — продолжал Гоголь, останавливаясь у конторки и опираясь на нее спиной, — нетленная поэзия правды, добра и красоты. Я знаю и люблю Шевченко, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту. Они все еще дожевывают европейские, давно выкинутые жваки. Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение, одной в ущерб другой, невозможно. Нет, Осип Максимович, не то нам нужно, не то. Всякий, пишущий теперь, должен думать не о розни; он должен прежде всего поставить себя перед лицо Того, Кто дал нам вечное человеческое слово…» Долго еще Гоголь говорил в этом духе. Бодянский молчал, но очевидно, далеко не соглашался с ним»[13].
В советских изданиях этот эпизод отсутствует. Они выглядят вот так:
«Да, — продолжал он, прохаживаясь, — я застал богатые всходы…
…Вторично я увидел Гоголя вскоре после первого с ним свидания, а именно, 31-го октября».
Как раз между «всходами» и «31 октября» и находится во всех дореволюционных изданиях Данилевского тот самый неудобный для цензуры эпизод.
Кирилло-Мефодиевское братство было по сути своей подпольной радикальной политической организацией. Его члены были молодыми людьми, невероятно вдохновленными идеями особого малороссийского пути. Конечно, важную роль в формировании их мировоззрения, помимо польского влияния, сыграла и казачья мифология, сформированная «Историей русов» и летописями Грабянко и Величко. Казачье общество представлялось образцом народной демократии, открытым и справедливым, что в действительности, конечно, было полнейшей неправдой. Но именно эта мифология сформировала отношение молодых ученых к Малороссии как к особой, «более правильной» России. Уставы и письма Братства были скорее играми интеллектуалов, которые, впрочем, оказали невероятно серьезное влияние на становление украинофильства в Российской империи. И вроде бы кажется, ну что такого, собрались студенты, молодежь, ученые и обсуждают, как им обустроить Россию. Точнее, немного ее поделить. Наверное, и правда, ничего страшного. Но если представить, что происходит это сейчас, в каком-нибудь РГГУ: вот группа студентов и преподавателей собирает кружок, где обсуждают, как бы объявить Смоленскую область независимой республикой на основании того, что она когда-то была частью Литовского княжества, — этой группой заинтересуются соответствующие органы. Вряд ли современных карбонариев отправят за решетку, но воспитательную беседу проведут точно.
