— Послушай! Может быть, все-таки лучше бы тебе остаться здесь?.. Тебя никто не ищет, тебе нечего опасаться.

— Франсуаза, ты что-то от меня скрываешь, — повторил он.

Она снова поклялась, что ничего не скрывает. Только она предпочла бы знать, что Доминик возле нее. И она пролепетала еще несколько других доводов. Она показалась ему такой странной, что теперь он сам отказался бы уйти. К тому же он верил в возвращение французов: кто-то видел войска в окрестностях Соваля.

— Ах, хоть бы они поторопились, хоть бы пришли поскорее! — горячо прошептала Франсуаза.

В это время на рокрёзской колокольне пробило одиннадцать. Удары доносились звонко и отчетливо. Франсуаза вскочила в испуге; прошло уже два часа, как она ушла с мельницы.

— Послушай, — проговорила она быстро, — если ты нам понадобишься, я подымусь в свою комнату и помашу платком.

И она побежала, а встревоженный Доминик лег на краю рва, чтобы наблюдать за мельницей. Подходя к Рокрёзу, Франсуаза встретила старика нищего, дядюшку Бонтана, знавшего всю округу. Старик поклонился: да, он только что видел мельника, окруженного пруссаками; потом, крестясь и что-то бормоча, нищий пошел своей дорогой.

— Два часа истекли, — сказал офицер, когда появилась Франсуаза.

Дядюшка Мерлье сидел тут же, на скамье у колодца. Он попрежнему курил. Девушка снова стала умолять, плакала, становилась на колени. Надежда на возвращение французов усилилась в ней, и, в то время как она рыдала, ей казалось, что она слышит вдалеке размеренную поступь солдат. О, если бы только они появились, если бы только освободили их всех!

— Послушайте, сударь… еще час, еще один только час… Ведь вы можете предоставить нам еще час!

Но офицер был непреклонен. Он даже приказал двум солдатам схватить ее и увести, чтобы спокойно приступить к расстрелу. Тогда в сердце Франсуазы разыгралась страшная борьба. Она не могла допустить, чтобы так убили ее отца. Нет, нет, скорее она сама умрет вместе с Домиником! И она рванулась в свою комнату, но в это время сам Доминик появился на дворе.

Офицер и солдаты испустили торжествующий крик. А Доминик, словно здесь никого не было, кроме Франсуазы, подошел к ней, спокойный, но немного строгий.

— Нехорошо, — сказал он. — Почему вы не привели меня? Если бы дядюшка Бонтан не рассказал мне, что творится… Одним словом, вот я.

Было три часа. Большие черные тучи, охвостья грозы, пронесшейся где-то поблизости, медленно заволокли небосклон. Желтое небо, медные рваные облака превратили Рокрёзскую долину, столь весёлую при солнце, в разбойничий вертеп, полный подозрительных теней. Прусский офицер ограничился тем, что приказал посадить Доминика под замок, ни словом не обмолвившись об участи, которую ему готовит. С полудня Франсуаза изнемогала в невыносимой тоске. Она не соглашалась уйти со двора, несмотря на отцовские настояния. Она ждала французов. Но часы текли, скоро должно было стемнеть, и она мучилась тем сильнее оттого, что, видимо, все это выигранное время не должно было изменить страшной развязки.

Тем временем, часов около трех, пруссаки стали готовиться к уходу. За несколько минут до этого офицер, как и накануне, заперся наедине с Домиником. Франсуаза поняла, что решается вопрос о жизни юноши. Тогда она сложила руки и стала молиться. Дядюшка Мерлье сидел возле нее молча и неподвижно, как старый крестьянин, привыкший покоряться неизбежности событий.

— О боже мой, боже мой! — лепетала Франсуаза. — Они его убьют.

Мельник привлек ее к себе и, как ребенка, посадил на колени.

В эту минуту офицер вышел из дома, а за ним двое солдат вывели Доминика.

— Ни за что, ни за что! — кричал он. — Я готов умереть.

— Подумайте хорошенько, — заговорил офицер. — Услугу, в которой вы нам отказываете, всякий нам окажет… Я предлагаю вам жизнь, я великодушен… Нужно всего-навсего проводить нас до Монредона через лес. Должны быть тропинки.

Доминик молчал.

— Итак, вы упрямитесь?

— Убейте меня, и дело с концом, — ответил он.

Франсуаза, сложив руки, издали умоляла его. Она позабыла все, она готова была толкнуть его на низость. Но дядюшка Мерлье схватил ее за руки, чтобы пруссаки не видели поведения этой обезумевшей женщины.

— Доминик прав, — прошептал он, — лучше умереть.

Взвод, выстроенный для расстрела, стоял тут же. Офицер ждал, что Доминик дрогнет. Он все еще рассчитывал его убедить. Наступило молчание. Вдали слышались неистовые раскаты грома. Тягостная жара придавила природу. И вот среди этой тишины разнесся крик:

— Французы! Французы!

И в самом деле, это были французы. На Совальской дороге, вдоль опушки леса, обозначилась линия красных шаровар. На мельнице поднялось страшное волнение. Прусские солдаты бегали, издавая гортанные крики. А между тем еще не раздалось ни одного выстрела.

— Французы! Французы! — кричала Франсуаза, хлопая в ладоши.

Она словно обезумела. Она вырвалась из рук отца и хохотала, размахивая руками. Пришли же они все-таки, пришли во-время — ведь Доминик еще здесь, еще на ногах!

Прусский офицер вполголоса сказал:

— Прежде всего покончим с этим делом.

И, собственноручно подтолкнув Доминика к стене сарая, он скомандовал:

— Пли!

Ружейный залп раздался в ушах Франсуазы, как удар грома. Когда она обернулась, Доминик лежал на земле с двенадцатью пулями в груди.

Франсуаза не заплакала, она окаменела. Глаза ее стали неподвижными, она подошла к сараю и опустилась возле трупа. Она смотрела на него; временами она по-детски делала неопределенное движение рукой. Дядюшку Мерлье пруссаки увели в качестве заложника.

Это был славный бой. Офицер быстро расставил своих людей, поняв, что отдать распоряжение об отходе — значит дать возможность разгромить себя. Лучше уж было подороже продать свою жизнь. На этот раз пруссаки защищали мельницу, а французы нападали на нее. Началась неслыханно ожесточенная перестрелка. Она не смолкала целых полчаса. Потом раздался глухой взрыв, и ядро сломило могучий сук векового вяза. У французов оказались пушки. Батарея, установленная как раз над рвом, где недавно прятался Доминик, обстреливала рокрёзскую улицу. Теперь уже борьба не могла долго продолжаться.

Ах, бедная мельница! То тут, то там ее пробивали ядра. Полкрыши было снесено. Две стены обрушились. Особенно пострадала мельница со стороны Морели. Плющ, сорванный с расшатанных стен, свисал, как лохмотья; речка уносила всевозможные обломки, а через брешь видна была комната Франсуазы и ее кровать с тщательно задернутым белым пологом. В старое колесо одно за другим попали два ядра, и колесо издало последнее стенание: река понесла его лопасти, остов рассыпался. И от веселой мельницы отлетела ее душа.

Затем французы пошли на приступ. Началась жестокая рукопашная схватка. Небо приняло ржавый оттенок, овраг наполнялся трупами. Обширные пастбища с редкими высокими деревьями и занавесями тополей, бросавших на луга пятна тени, приняли зловещий вид. Леса справа и слева стояли словно стены цирка, окружающие бойцов, в то время как в журчании источников, ключей и ручейков слышались всхлипывания смятенной природы.

Франсуаза, присевшая возле тела Доминика, не двигалась с места. Дядюшка Мерлье был убит на месте шальною пулей. Когда в живых не осталось ни одного пруссака, французский капитан первым вошел во двор пылающей мельницы. Это был его первый успех с самого начала войны. Весь разгорячась, подбоченившись, он смеялся с молодцеватым видом красавца офицера. И, заметив обезумевшую Франсуазу между трупами мужа и отца, среди дымящихся развалин мельницы, он, салютуя ей шпагой, воскликнул:

— Победа! Победа!